— Ишь ты, как выбрасывает! — говорят в это время в толпе. — Сказали, Олепинец. Да рази это Олепинец? Олепинец вон где, за бугром. Если бы Олепинец горел, тут бы не то что... и у нас бы светло было. А это вот что горит... Я вам сейчас скажу... Это горит Волково. — Полно не дело-то говорить! Волково много правее. А это, я так думаю, Некрасиха. — Нет, мужики, скорее всего, Пасынково. — Наверно, клеверный стог либо солома. — Тут не соломой пахнет. Солома полыхнет — и нет. — Да. Пока тетя Поля увидела, пока бежала до колокола, пока все мы прибежали... Почитай, уж больше часа полыхает. Разве это солома? И не слабеет нисколько. Некоторое время мы смотрим, как пульсирует красное пятно с желтой точкой посередине — единственное светлое пятнышко величиной с копейку в беспредельной осенней черноте. — А ведь, пожалуй, и правда Некрасиха,— возобновляется ленивый, раздумчивый разговор. — А сказали — Олепинец. Да Олепинец-то вот он, за бугром. Если бы горел Олепинец... — А может, это... того, мужики... съездить? — Съездить можно. Почему не съездить? Да ведь пожарница закрыта. Пожарник в Прокошихе. Тут и до меня дошла вдруг вся нелепость положения. — Как так в Прокошихе? — спросил я, обращаясь не к кому-нибудь в отдельности, а ко всем вместе. — Очень просто. Василий Барсуков теперь пожарник. Живет в Прокошихе. До нее два с половиной километра. Пока добежишь, да пока он прибежит... — А если в своем селе пожар? — И в своем. Все одно и то же. Недавно у Виктора в избе загорелось. Хорошо, ведрами успели залить. Потом уж и машину привезли, а она не качает! — Как так не качает? — Очень просто — испортилась. Тык-пык — вода не идет. Василия чуть не избили. Теперь, кажется, наладили. — А я вот что думаю, мужики: не позвонить ли нам в Ставрово — в райцентр? Они скорее нас доедут. И машины у них лучше. Пусть им хоть и дальше, хоть и пятнадцать километров вместо наших пяти... — Наверно, черкутинские поехали. От Черкутина до Некрасихи близко. — Говорят вам: Пасынково горит! 63
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4