вдоль хребта кнутом, но все же такого озлобления и такой ярости я не ожидал. Натолий и лупил их кнутом, и кидал в них комья сухой земли, и все это со злобой, с ушатами отборной брани. Любой пастух — повторю — держит скотину в повиновении и страхе, но все же у настоящего пастуха за всем этим сквозит, а вернее сказать, в основе всего этого лежит любовь к скотине. Нельзя управлять скотиной, ненавидя ее. В другой раз я столкнулся с Натолием лицом к лицу. Я сказал ему: — Здравствуйте. — Здравствуй-то, здравствуй,— ответил Натолий,— да что мне теперь делать? — А что такое? — Скоро пять часов, пасти мне до десяти, а магазин в шесть часов закрывается. Что делать? Я растерялся и ничего не ответил. — Слушай,— озарился вдруг Натолий, и лицо его посветлело, похорошело. — Может, tbi побудешь здесь с моими коровами, а я сбегаю в магазин. — То есть как? — Да ты не бойсь, они смирные. А я сейчас быстро, я ведь как лось... двадцати минут не пройдет... Подивившись такому предложению, я, однако, от него наотрез отказался. — А что же мне делать? — обреченно спросил Натолий. — Скотину пасти — вот что делать! — Пожалуй, и правда. Ничего больше не остается. Третья встреча с Анатолием произошла в иных обстоятельствах. Она раскрыла мне Анатолия в новом свете, после нее-то я и надумал написать эти заметки. Встреча произошла в деревне Останихе, на лавочке, перед домом Виктора Ивановича Жилина. Но надо теперь коротко рассказать, кто этот Виктор Иванович, как он очутился в Останихе, как я оказался на лавочке около его дома. Некогда (но не во времена царя Гороха, а на моей памяти) Останиха была одной из обыкновенных полноценных деревенек среди других деревенек, расставленных по речке Ворще и окружавших наше село. Прокошиха, Брод, Негодяиха, Венки, Пуговицино, Курьяниха, Калинино, Олепинец, Кривец — все они входили в наш, как раньше говорилось, приход (а позже сельсовет), все они были домов по двадцати и обозначались для смотрящего 180
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4