вишенье в садах, да яблони, да терновник, да рябины, да тмин, да шиповник, да черемуха, да сирень, да одуванчики по всему приволью... — Но липы... — Про липы и говорить нечего. Одна старая липа дает столько же нектара, сколько целый гектар гречихи. А у нас вокруг церкви сколько лип? Сорок штук! И все старые! Помнишь, какой запах на все село, когда они расцветут? — Да еще ведь около Глафириного дома две старые липы. — Да, и они. Да еще одна липа около Жиряковых. — А в Самойловском лесу я знаю, где валерьяна растет, но им туда не добраться. — Пчелам-то? — Ну да. Это за буераком, на Василёвской стороне. — Доберутся... На то они и пчелы, чтобы каждый цветок найти. — А с ночной фиалки они берут или нет? — Боюсь, что любка опыляется ночными бабочками. Но с другой стороны, если цветок распустился, а пчела летит мимо... — Хорошо, если бы и с ночной фиалки они хоть немножко принесли... Так мечтаем мы зиму, но и когда переберемся в начале мая в село, долго еще приходится мечтать. Еще майское разноцветье должно отцвести, июньское, самое яркое и сочное, самое медовое. А липы зацветут в июле, а медовый спас, когда свежим медом, бывало, разговлялись,— жди до августа. Положим, теперь никто не приурочивает первую выемку меда именно к медовому спасу, но так ведь и само собой, по делу получается, что насчет меда наших пчел раньше августа беспокоить не следует. Значит, остается у нас еще три месяца мечтаний и предвкушений. Увидим пчелу на цветке, и кто-нибудь из нас в шутку уж (вроде своеобразной семейной игры) непременно скажет: — Марюшина, наверно, пчела. Наш будущий мед понесла домой. С нами жила в этот год и еще одна моя сестра, Антонида. У нее другая, не мечтательная натура и несколько, я бы сказал, суроватый характер. А мы при ней всё Марюша да Марюша — надоели, наверно. Однажды, придя из магазина с полной кошелкой (пачка соли, подсолнечное масло, вермишель, селедка, рыбные консервы, случайно заброшенная в наш угол мороже173
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4