для этой цели, да так в ведре и поставила на стол. Когда мы спросили, из какой рыбы Варвара Ивановна сварила уху, Володя повел нас через сени в холодную избу, и мы увидели наваленную грудой на полу рыбу, таких же окуней, как и наши. Их было, вероятно, килограммов сто, не меньше. — Долго ли мне,— объяснил Володя,—на час выбегу — бадья. Теперь уж не хожу —девать некуда. Только ради вас на лед вышел. Съедим, снова буду ловить. — Да тут на всю зиму. — Рыбаки, вроде вас, останавливаются. После неудачного дня подбросишь ему в ящик десятка три, чтобы жена в Москве обрадовалась. Конечно, рыба у меня здесь, как дрова... Мы поскорее ушли из холодной избы, чтобы не развратиться. А то насмотришься на эту груду и пропадет интерес таскать по одному окуньку из морозной лунки. Перед огненной ухой, с мороза (и больше уж не идти на мороз), нельзя было не выпить по стопочке. Володе мы, правда, налили стакан, правильно посчитав, что ему, живущему на острове, на свежем воздухе, наша мерка была бы маловата. — Варвара Ивановна, а вы что же с нами, а? Приобщились бы. — Разве уж маненечко... половиночку... Налили стаканчик и старухе. Она выпила его с видимым удовольствием, закусила городской едой: колбаской, буженинкой, маслицем. Окуней в уху было положено без жалости, оттого уха благоухала и радовала. 86
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4