Я действовал самым неправильным, самым бездарным, самым позорным образом. Увидав головля на поверхности воды у самых своих ног, я взялся за леску — этот тончайший волосок, имеющий прочность только при большой длине,— и начал было перехватывать вдоль по леске руками, чтобы таким образом вытащить рыбину. Но особенно долго перехватывать мне не пришлось. Едва леска укоротилась, как последовал страшной силы удар хвостом по воде, и в руках у меня остался лишь маленький обрывок с такой тщательностью подготовленной, так надежно испытанной при помощи чугунной гирьки первоклассной снасти. Все это, начиная с момента поклёвки и кончая завершающим ударом хвоста, заняло какие-то секунды, так что первоначальное бултыхание рыбы и прощальный ее всплеск — все это слилось в одно, и поэтому Саша из своего далека закричал мне: — Ты что, купаться, что ли, надумал? Руки дрожали, невозможно было насадить червяка, да и какой толк был его теперь насаживать. Чтобы поймать еще одного, пятьдесят второго ершика? Я оторвался от воды и вышел на приволье луга. В окрестном мире многое изменилось, пока я сидел под ракитовым кустом. Солнце успело опуститься и коснулось отдаленного кудрявого леса, что вырос на пригорке, окаймляющем пойму. Половина луга на нашем берегу оказалась в тени от этого леса, и оттуда, из тени, едва ощутимо начинало тянуть настоящей вечерней прохладой. На том берегу длинные яркие тени от стогов расчертили зеленое поле скошенного луга. Женщины, работавшие на лугу, 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4