все равно эту добычу на мою лесочку не вывести, но руки, не мирясь с неизбежностью, продолжали делать свое дело. Удалось все же, поднимая удилище все круче, подтянуть рыбу к берегу. Это был матерый, в расцвете сил голавль. Широченный темный лоб переходил в широкую темную спину, а та постепенно суживалась к хвосту. На серебряном до яркой белизны брюхе, как из красного бархата, пошевеливались плавники. Красивое длинное тело рыбы неподвижно лежало у поверхности воды, отдыхало, готовилось к новой схватке за право плавать среди речных водорослей, сыто дремать в дремучих корягах, греться на полдневном июльском солнцепеке и ловко выбрасываться из воды, на лету хватая жирных, больших стрекоз. Подсачка не было у меня, потому что я не рассчитывал на такую рыбу. Отмели, на которую можно было бы осторожно вывести голавля, тоже не случилось поблизости. Берег был так крут, что дотянуться рукой и попытаться ухватить за жабры или ударить в голову острым охотничьим ножом тоже было нельзя. Потом, у костра, при детальном и всестороннем, а главное, спокойном обсуждении происшествия был найден самый правильный ход возможных моих действий. Мне надо было во что бы то ни стало держать головля в воде (пусть бы ходил себе кругами) и звать на помощь Сашу, удившего метрах в двухстах от меня. В более крайнем случае мне нужно было рискнуть и медленно поднять рыбу на всей снасти так, чтобы удилище гнулось и леска растягивалась и пружинила. Надежды было мало, но все-таки, может быть, снасть и выдержала бы. 17
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4