Мать встретила меня без укоризны, не напомнила о том, что собирался обороткой съездить в Москву на три-четыре денька. Только в первый же день к слову сказала, что вот уже две недели, как устоялась золотая погода и что почесть на другой день, как я уехал, пошел боровой рыжик, да так пошел густо, что у всех соседей теперь по кадушке соленых боровых рыжиков. Зайдя в свою неприкосновенную часть избы, я увидел на столе все в том же порядке, какой оставил месяц назад. Стопка чистой бумаги, стопки рукописей, наполовину исписанная страница, оборванная на середине фраза, авторучка, которую забыл закрыть колпачком... С такой силой потянуло вдруг к столу, к бумаге, «к станку», что появилось где-то глубоко внутри некое чувство вины за дни, проведенные в праздности, а не за этим столом, ибо только труд, только работа, только ощущение полезности твоего труда и твоей работы дают возможность быть с природой на равной ноге, чувствовать себя среди нее как в родном доме, а не гостем в роскошных, но чуждых палатах, куда попал по явному недоразумению. Сейчас спохватятся, выставят за дверь, да еще и дадут хорошего пинка под заднее место. На третьи сутки удалось вернуть, наконец, привыкший к беспорядочному болтанию по волнам кораблишко на жесткий курс алепинского распорядка. Как будто и не было ничего, происшедшего за этот месяц. Только вечером, у маленькой ручной теплинки в лесу, вдруг проступит сквозь мрачную черноту леса что-то переливающееся серебром и золотом, и 164
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4