О том, как мы спустились с фуникулера, осталось гораздо более смутное впечатление, чем о том, как мы туда поднимались. Говорят, что так бывает со всеми гостями Грузии, поднимающимися на фуникулер. Запомнилось только, что по дороге домой, то есть к Отарию на квартиру, пожалуй, даже близко уж от дома, потому что, как помнится, шли пешком, Отарий завел нас через узкую дверь в небольшую комнату без окон и без какой бы то ни было мебели. В пол комнаты был вделан огромный кувшин, метра два глубиной и не меньше метра в поперечнике. Горловина кувшина находилась на уровне пола, так что вгорячах, войдя с улицы, я едва в него не провалился. И хорошо сделал, ибо стенки кувшина были прочно выложены кирпичом, а на дне его полыхали белым огнем крупные угли. То ли отблески жара сделали стенки красными, то ли они и в самом деле были раскалены докрасна — в точности не скажу. Несколько ловких (все небольшого роста) мужчин хлопотало около этой своеобразной печи. Вот один перегнулся в печь, так что, казалось, сейчас в нее упадет, и энергичным жестом кинул на раскаленную кирпичную стенку кусок теста. Тесто прилипло, распластавшись по кирпичу тонким слоем. Охваченные жаром, зарумянившиеся лепешки при помощи крючка и лопатки на длинных черенках ловко отлеплялись от кирпичей — и хлеб готов. Лепешки эти называют шотами. Поскольку рабочие пекарни были земляки Отария — из Рачи, да еще и соседи, они хорошо знали его и теперь надавали ему шотов. Эти шоты и убе148
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4