намоченным в морской воде, жидко-синенькое, свисающее складками тело седой, толстой, обрюзгшей старухи, стоящей рядом. Она несколько раз ходила к морю мочить полотенце, и каждый раз, когда снова становилась рядом со старухой, я не видел ничего, кроме их двоих. Юная казалась богиней. Казалось, что после ее прикосновений не может то синее, дряблое тело остаться таким же синим и дряблым, но что из-под полотенца, из-под руки богини оно выйдет молодым, сильным, ловким, загорелым, не может не выйти таким... Это были свекровь и невестка, судя по той подобострастности; с которой происходила процедура. Но это было и нечто большее. Жизнь в начале и жизнь в конце; жизнь без начала и конца; божественность и бренность, поэзия и проза; любовь и смерть — все было тут. К тому же нужно не забыть, что происходило все под кронами реликтовых сосен, а фоном для картины было вечное море, миллионы лет посылающее на берег равномерные голубые валы... Можно подолгу лежать неподвижно, прислушиваясь одновременно и к легкому шуму сосен, и к легкому плеску моря, подставляя то один, то другой бок под сентябрьское, не изнурительное, но все еще жаркое солнце и чувствуя трепетание солоноватого ветерка. А поднимешь голову — в туманной голубизне на горизонте движется силуэт парохода — наверно, идет из Сухуми в Сочи, а то увидишь едва различимый дымок — значит, большое морское судно движется там. Снова опустишь голову, закроешь глаза, а дымок еще некоторое время маячит в синеве, схваченный цепкой памятью. 5 В. Солоухин 129
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4