быть обращено только туда, к огоньку, чтобы не потерять его хотя бы на секунду из виду, чтобы, собравшись с силенками, преодолеть стихию волны и возобновить свое упрямое, свое фанатическое, свое единственное движение... После Ратислова дорога пошла веселее. Перелесочки участились, да живость была и в самом чередовании полей. Бело-розовую гречиху сменяло голубое озеро льна с белыми березами на берегу, голубизне на смену шло густо-розовое, красное, почти мохнатое буйство клевера, а там уж восковой желтизной и суховатым шелестением встречали овсы, лиловой экзотикой полыхали поля люпина. В одном перелеске дорога пошла резко под гору. Видно было, как по ее суглинистым колеям еще не очень давно бежали потоки дождевой воды, оставив возле каждого корня, переползающего дорогу, мелкие ровные комочки глины, такие же мелкие камушки, а то и просто мусор. Саша все держал, все держал тормоза, потом, очевидно хорошо зная дорогу, отпустил их, и наш голубенький мышонок из узкого тенистого полумрака дороги выскочил на такое приволье солнечного света, голубизны и ровной, как натянутая скатерть, зелени, что невольно сами собой зажмурились на мгновение глаза, а когда открылись снова, еще ярче, еще привольнее показалось все вокруг. Началась колокшанская пойма. Луга отливали сиреневым и лиловым, местами ясно и четко желтели, местами были тускло-стальными, а золотистая солнечная краска лежала поверх всех возможных цветов. 10
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4