каким-то чудом окажешься снова на берегу, нужно следить лишь за тем, чтобы оказаться именно на этом берегу, где одежда, а не выскочить сгоряча на другой. Тело потом долго хранит впечатление не холодной воды, а крутого смертельного кипятка, после которого нечувствительными кажутся и самый северный ветер, и сама ледяная земля. И уже невозможно вспомнить и представить, какой же ты был до прыжка в воду. Шагах в ста от тропинки, которой идешь обычно, перекинув полотенце поверх стеганой курточки, плотники строят новую школу. Каждое утро, когда я прохожу на реку, их еще нет возле сруба, а когда иду обратно, они уже что-то обсуждают там, примеряют бревна, стучат топорами. И каждый раз обыкновенно Михаил Михайлович с Брода непременно окликнет меня: — Володь, а Володь, как это так, мы в шапках, а ты купаться? — Так ведь и я в шапке. — Наверно, как из воды — четвертинку в себя. Иначе — погибель... — Пить нельзя, нужно дело делать. — Разве четвертинка делу помеха? — искренне удивлялся Михаил Михайлович. Тетя Агаша, встретив меня в прогоне, посмотрела сочувственно и пропела с бабьей жалостью в голосе: — По-о-мрешь! Больше всего я боялся простудиться днем, случайно, в лесу ли, полежав на сырой земле, на сквозняке ли после горячего чаю. «Ага,— сказали бы тогда алепинские жители,— все-таки докупался!..)) 101
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4