кургузой ветлы, ссохшиеся в этакие невесомые продолговатые лодочки, разбегались по омуту, подгоняемые струями ветра. Вода покрывалась мелкой рябью, как бы мурашками, как бы и ей самой было неуютно и зябко. Уже по-осеннему становилась прозрачной вода. Разная взвесь, что бурно развивается в летней воде, подмучивая, подцвечивая ее, упадала теперь на дно, и гораздо глубже, чем раньше, видны были в воде обросшие коричневой мутью подводные стебли растений. Каждое утро, как только я подходил к узенькому мелкому местечку, по которому вода, тихонько побулькивая, бежит, падая в омут, несколько щурят, как черные молнии, бросались с мели, исчезая в студеной глубине. Сколько раз собирался я захватить с собой дощечку или какую-нибудь фанерочку или хотя бы обыкновенное полено, чтобы можно было становиться на него босыми ногами, постоять возле воды, поколебаться, прежде чем решишься на главное. Широкие резиновые сапоги снимались самыми последними, а надевались самыми первыми. Дощечку я, правда, один раз все же принес, но на другой день обнаружил ее мирно плавающей у противоположного берега в осотке. Это было как впервые увиденный Робинзоном Крузо человеческий след на песчаной отмели: значит, кто-то и кроме меня бывает на реке в этакую пору. И за тысячу рублей не полез бы в воду среди бела дня, а тем более к вечеру. И подумать жутко об этом. Но утром какое-то такое состояние всего организма, что вполне возможно и залезть; только когда прыгнешь в конце концов, а через мгновение 100
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4