Владимир С ол о ухи н Времена года короткие повести И РАССКАЗЫ
крестьянина. Окончил механический техникум во Владимире в 1942 году с дипломом техника-технолога по инструментальному производству. С августа 1942 года по июнь 1946 года служил в рядах Советской Армии. После демобилизации учился в Литературном институте. С 1951 по 1957 год работал корреспондентом-очеркистом в журнале «Огонек». В. Солоухин—автор книг стихов: «Дождь в степи», «Разрыв-трава», «Ручьи на асфальте», «Колодец», «Журавлиха», «Как выпить солнце», «Имеющий в руках цветы». Им написаны книги очерков: «За синь-морями», «Золотое дно», «Степная быль», «Ветер странствий», «Открытки из Вьетнама», а также лирические повести: «Владимирские проселки» и «Капля росы». В 1963 году вышла первая книга рассказов В. Солоухина «Каравай заварног хлеба». Владимир АлексеевичСолухнрдс я 14 и ю н я 1924 годавселАпин, недалеко о т В л адимр , всеь
Времена года Картины русской природы Издательство «СОВЕТСКАЯ РОССИЯ» Москва — 1964
Р2 С60 Новая книга известного поэта, прозаика и публициста Владимира Солоухина — сборник своеобразных, лирических этюдов о русской природе и о русских людях — наших современниках. Рисуя мир щедрый, полнокровный, автор хочет показать, как труд, работа, ощущение полезности своих стараний дают человеку возможность «быть с природой на равной ноге, чувствовать себя среди нее как в родном доме...» Гибкими сочетаниями простых слов писатель умеет придать почти физическую ощутимость всему, что изображает.
Мы уговорились ловить рыбу на Колокше. Проснувшись не рано, я первым делом привел в порядок свои удочки. Они, вернее сказать, и были в порядке, но, пожалуй, два года подряд я не брал их в руки, а тут такая ответственная рыбалка на Колокше. Кроме того, не установлено, от чего рыбак получает больше удовольствия — от самой рыбалки (чаще всего чреватой острым разочарованием) или от подготовки к ней. На каждую из трех удочек я поставил новую нейлоновую жилку, к каждой жилке привязал по но1* 3 Н А К О Л О К Ш Е
вому острому (попробовав на собственном пальце) крючку, зубами защемил по аккуратному свинцовому грузику. После этого была проверена прочность получившихся снарядов, как-то: подцеплялась на крючок килограммовая гирька. Оную гирьку я пытался отделить от земли, как если бы она-то и была пойманной рыбой. Бамбуковое удилище гнулось в кольцо, леска звенела и стонала, гирька волоклась по траве. Еще и то было радостно в этот день, что слабенько, но устойчиво тянул с юга ветерок. Известно, что ничего не может быть благоприятнее для клева, чем южный ветер. Пять километров до села Спасского, откуда мы должны были двинуться на Колокшу, не заняли и сорока минут. Сашу Косицына — своего друга, с которым уговорились ехать на рыбалку,—я нашел возле его «Москвича». Он привязывал к задку автомобиля длинный тонкий шест с маленьким поперечником на конце да еще с железными кольцами, приделанными к поперечнику для большего звона и большей паники. Это сооружение в наших местах называется ботом. Им ботают по кустам да корягам, выпугивая оттуда рыбу и взбаламучивая воду. Предварительно к кустам или корягам подставляют наметку, куда и стреляет перепуганная рыба. — Неужели будем ловить наметкой? — спросил я.— Ведь собирались на удочки. — Да нет. Отец у меня скептик. Может, говорит, вы удочками и правда чего-нибудь поймаете, а сеть я для гарантии захвачу. Мое, говорит, стариковское дело —поставил сеть у кустика, два раза пугнул. 4
А вы, конечно, городские люди, вам виднее, может быть, чего-нибудь и на удочки попадется. Между тем на крыльце пятистенной бревенчатой избы появился и сам Косицын-старший. Это был низкорослый, крепкий голубоглазый мужик, с большой энергией и живостью в движениях. Он тотчас отстранил сына от привязывания бота, распутал то, что уже было сделано, и начал прикручивать снова, по- своему, по-крестьянски надежно и крепко. Вооружившись навозными вилами и банкой из- под консервов, мы с Сашей отправились копать червяков. По тропинке, мимо гудящего пчелами сада, затем подлезши под прясла по залогу, недавно скошенному, обдающему горячим ароматом молодого сена, мы устремились к колхозному свинарнику, что стоял под горкой. Разговор наш при выполнении столь ответственной, не терпящей излишней болтовни работы носил характер кратких, выразительных реплик. — Стой, хороша куча. — Нет, это свежий навоз, нужно найти перегной. — Вот хороша. — Копий. Фонтан зловония вырвался кверху из-под пласта, перевернутого вилами. — Эх, хороша куча! Неужели нет червяков? — Должны быть. Я здесь в прошлом году копал. Розовые, нежные были, один к одному. — Поглубже копни, до земли, до земли добирайся. — А!.. Вот они, голубчики! Вот они! 5
Наши руки, теснясь, торопливо начали копаться в навозе, выбирая червяков. — Отличные черви! — Да тут их целая колония! Смотри, смотри какие, крупные да розовые! — Вот так... Вот так... Немножко навозцу в баночку подсыпь, чтобы им, голубчикам, там хорошо было. — Пожалуй, лучше переложить их травой. — Давай травой. Но и навозцу им, голубчикам... Молчаливое старательное пыхтение. — Эх, червячок попался —красавец! — Я знал, что здесь они водятся. Смотри, какой экземпляр! — Нежны! — Еще копий. — Вот они, главные-то, где, вот они где скрывались. Ну да от нас не уйдешь! — Красавцы! — Голубчики! Две женщины шли неподалеку. Они остановились и долго глядели, как два москвича —один в соломенной шляпе, другой, повязанный бабьим платком,— с азартом копались в поросячьем навозе. Банка наша между тем начала наполняться. — Стой, хватит навозников. Давай откатим вон то бревно. Должны быть под ним красные черви. — Давай. Раз, два — взяли, раз, два —взяли! Бревно, поколебавшись, откатилось, обнажив длинный черный пролежень, такой яркий среди зеленой травы. — Банку, банку скорее! 6
Огромные по сравнению с навозниками, красные черви, ошеломленные в первое мгновение хлынувшим на них солнечным светом, начали поспешно юркать в свои норки. Десятка полтора мы все же успели накидать в банку. Некоторых успевали схватывать лишь за голову и потом потихонечку вытягивали, в то время как они упирались, цепляясь хвостами за свои норки. Хорошо, если вытянешь целиком, а то и оборвется на середине. А куда его, оборвыша, только разве ершишко на него и возьмет. В то время как мы на задах откатывали бревно за бревном и, едва откатив, жадно бросались на землю, перед домом продолжалась погрузка. В автомобиль несли кастрюли, сковороды, вилки, ножи, ложки, лук, караваи хлеба, картошку, одеяла, ведра, а также и некие зеленоватые бутылки, запечатанные белым сургучом. В автомобильчике, кроме нас, коренных рыбаков, то есть Саши, его отца Павла Ивановича и меня, уместились кое-как жена Саши, белокурая красивая москвичка Вера, а также сестренка его —маленькая черномазая Люся. Когда обсуждался вопрос, брать ли их обеих на рыбалку, Саша остановил обсуждение коротким неопровержимым аргументом: — А кто же будет чистить рыбу, варить уху и мыть за нами посуду? Наконец тронулись в путь, и Сашина мать помахала нам с крыльца. Деревенские ребятишки бежали гурьбой за нами, пока автомобиль не набрал скорости и не оставил их позади в густом облаке пыли, поднятой не столько колесами автомобиля, сколько волочащимся за ним длинным ботом. 7
Голубоватого цвета «Москвичок» с привязанным к нему тонким шестом, должно быть, напоминал, если посмотреть на него откуда-нибудь сверху, юркого мышонка с непомерно длинным хвостом. Вот мышонок, вынырнув из зелени села, побежал по полевой дороге, юркнул в перелесочек, выскочил снова, потыкался мордочкой около канавы, не решаясь перескочить ее, осторожно перебежал канаву, взяв правее, и весело припустился по пыльной дороге. Попалось ему на пути село Ратислово — мызнул и в село, под тяжелые темные кроны барских еще, столетних деревьев. В Ратислове Саша, сидевший за рулем, затормозил возле сельского магазина. — Нужно добавить. Никто не спросил, никто не стал уточнять, чего именно добавить, может быть, хлеба, может быть, соли, может быть, мясных консервов... — Чем-то знакомо лицо у продавщицы сельпо? — спросил я Сашу, когда снова поехали.— Кто эта молодая, но, судя по лицу, много пережившая женщина? — Рая Вахолкина. Ты, наверное, учился вместе с ней. Тогда из темноты почти двадцатилетней давности выплыло тонкое сероглазое личико стройной, гибкой девочки-семиклассницы. Всегда задумчивой, всегда более серьезной, чем нужно для пятнадцати лет, и, по всеобщему признанию, самой красивой девчонки в классе. Все кажется нам самим, что такие же, те же самые мы, что были и пятнадцать, и двадцать лет 8
назад. А увидишь сверстницу, не узнаешь ее, не узнает и она тебя, и словно посмотришься в зеркало времени. Стояли на пороге жизни, а вернее, на берегу ее, равные по возможностям и по свершенному, или, лучше сказать, по не свершенному в жизни, и всем одинаково ясными казались прозрачные, просвеченные солнцем дали. Потом переступили грань, очутились в воде, поплыли, барахтаясь, кто куда и кто как умел, теряя, друг друга из виду. И кто не вцепился зрачками в призрачный огонек тысячеверстной дальности маяка, тому и первый островок показался землей обетованной, и страшно было оставлять его, чтобы снова броситься в волны и снова плыть. А ты плывешь и плывешь, не выпуская из глаз все такого же далекого, все такого же зыбкого огонька, и ни суши тебе, ни отдыха, и всю твою жизнь будешь плыть, плыть и плыть. Вот показался островок, и сверстница Рая на нем, попадутся и еще островки, и другие там будут сверстники, и грустно проплывать мимо них. Зато сколько радости, если догонишь на высокой волне или догонит тебя свой же сверстник. — Э-гей, плывем, значит, плывем, старина! На плечо, обопрись, у меня еще много силы, обопрись, если хочешь, на мое плечо, но плыви, плыви, все время плыви, пока держишь зрачками золотой огонек тысечеверстной дальности маяка. Жизнь и заворотит тебя в другую сторону, и повернет, и будет швырять то вправо, то влево, а то и вовсе назад, но куда бы ни понесла тебя стихия, лицо твое должно
быть обращено только туда, к огоньку, чтобы не потерять его хотя бы на секунду из виду, чтобы, собравшись с силенками, преодолеть стихию волны и возобновить свое упрямое, свое фанатическое, свое единственное движение... После Ратислова дорога пошла веселее. Перелесочки участились, да живость была и в самом чередовании полей. Бело-розовую гречиху сменяло голубое озеро льна с белыми березами на берегу, голубизне на смену шло густо-розовое, красное, почти мохнатое буйство клевера, а там уж восковой желтизной и суховатым шелестением встречали овсы, лиловой экзотикой полыхали поля люпина. В одном перелеске дорога пошла резко под гору. Видно было, как по ее суглинистым колеям еще не очень давно бежали потоки дождевой воды, оставив возле каждого корня, переползающего дорогу, мелкие ровные комочки глины, такие же мелкие камушки, а то и просто мусор. Саша все держал, все держал тормоза, потом, очевидно хорошо зная дорогу, отпустил их, и наш голубенький мышонок из узкого тенистого полумрака дороги выскочил на такое приволье солнечного света, голубизны и ровной, как натянутая скатерть, зелени, что невольно сами собой зажмурились на мгновение глаза, а когда открылись снова, еще ярче, еще привольнее показалось все вокруг. Началась колокшанская пойма. Луга отливали сиреневым и лиловым, местами ясно и четко желтели, местами были тускло-стальными, а золотистая солнечная краска лежала поверх всех возможных цветов. 10
Этот, наш берег еще не наминали косить, а на том берегу у подножия крутого, былинных очертаний холма пестрели бабьи платки да платья, аккуратные рассыпались копны, и два завершенных стога матово зеленели там. Сквозь густую траву, потерявшись в ней по самые стекла, «Москвич» поплыл на легкой цветочной волне туда, где не виделась еще, а только угадывалась сама река. По настоянию Павла Ивановича поехали на мысок, где в Колокшу впадает речка под названием Черная. Теперь, может быть, нужно в двух словах описать ту и другую реку. Черная так запуталась в полях и перелесках, что едва-едва выбралась на ровное место и здесь стала пошире. В ином месте и пять, и шесть метров воды разделяют ее довольно крутые, пущенные под откос, заросшие травкой берега. При пяти-шести метрах нужно еще положить и на то, что нависший кустарник занимает добрую треть водяного зеркала, а затеняет так и все его. Да еще возле берега, противоположного кустарнику, речная трава, напоминающая хвощ, тут же отвоевала себе место под солнышком. Только на середине, шириной метрика полтора, прозрачно темнеет чистая вода речки Черной. Перебросишь через водяные травы, пустив под самый куст, крючок с наживкой, и тонет он смело метра три (не ждешь обычно такой глубины от подобной речушки), и тут возможны разные неожиданности. Колокша — река поматёрей. И двадцатипятиметровой сети не хватило бы перегородить ее, а бредень нужно брать не менее пятидесяти метров, имея в ви11
ду, что пойдет он не внатяжку, а прогнется, образовав полукружие. Как и у других рек нашей местности, берега у Колокши крутые, без песчаных отмелей, луговыми цветами заросли до самой воды. Они хоть и крутые, да ровные, так что косари в покос окашивают их очень аккуратно, и копны, вытянувшись в ровный рядок, стоят тогда на крутом бережку. Мне попалось тихое местечко, справа от пышного ракитового куста. Прибрежная кувшинковая полоса здесь прерывалась, и мне представлялось уж, как там возле дна плавают по этому свободному пространству, путешествуя из одних зарослей в другие, разные колокшанские рыбы. Всегда вдвойне интересно впервые забросить удочку в незнакомую реку. Как тут, что? Какая будет поклёвка? Кем чреваты коряжистые убежища просторного глубокого омута? Верхоплавки, конечно, везде одинаковы, вот они уж привыкли за пять минут к моему присутствию возле ракитового куста и шныряют взад-вперед по своим верхоплавничьим надобностям. Но каждый рыбак знает, что не та рыба ловится, что по верху плавает и которую глазом видишь, а та, что, не обнаруживая себя, сидит возле дна до поры до времени. А поплавок, лежащий на тихой, как бы даже и не текучей воде, между тем встанет и, постояв так неуловимую долю времени, двинется, чуть-чуть наклонившись, откинувшись назад. Пройдет полметра, замрет и двинется обратно или совсем в сторону. Осторожно водит крупная рыба, и невозможно удержаться, чтобы поплавок снова лег на воду, как лежал до поклевки. Неужели бросила 12
рыба, укололась о крючок, выплюнула, неужели на этом все и кончится? А поплавок опять встает на дыбки, нетерпеливо начинает дергаться и дробить воду и вдруг стремительно, наискось, сливаясь с темнотой, идет в таинственную речную глубину. Но такая поклевка — мечта. Если клюнет таким образом разиков шесть за утро, считай себя удачливым рыбаком. Гораздо чаще после того, как поплавок бойко и решительно дернется вниз, затрепещет на крючке ощетинившаяся желтоватая с коричневыми крапинками рыбка, которую рыбаки ласково зовут то «генералом», то «хозяином» (имеется в виду водоема), то «комендантом», то «главным», то «домоуправом», то «братишкой», то «авторитетом», а то и по имени-отчеству — Ершом Ершовичем. И как только вытащишь «хозяина», так и река, самая незнакомая, самая таинственная, становится близкой, будто всю жизнь здесь рыбачил. Однажды мне пришлось сойти в Ленинграде с таллинского поезда в шестом часу утра. Дело было в конце мая. Чтобы скоротать время до того, как откроются учреждения, я пошел по городу и, естественно, вскоре очутился на набережной Невы. Ее широченная гладь голубела под утренним небом, посверкивая кое-где оранжевыми размытыми пятнами. На набережной сидели рыбаки. Один из рыбаков пользовался грандиозным сооружением, которое Лишь условно можно было назвать удочкой. Семиметровое, составленное из многих колен удилище было в нижнем конце своем толщиной с хорошую оглоблю. Держать его в руках было бы, конечно, невозможно, и рыбак изловчился. Примерно к середине удилища он 13
привязал веревку, за которую и тянул, если нужно было удилище поднять. Другой конец веревки он накручивал на железный крюк, вбитый для какой-то надобности в гранит набережной. Даже и при помощи веревки нелегко было поднять сооружение, так что рыбак даже откидывался назад, когда тянул за веревку. Другой рыбак действовал иначе. К спиннингу вместо блесны он привязал тяжелый груз (свинцовое яйцо) и некий проволочный каркас. К каркасу приделал несколько поводков с крючками и все это вместе взятое умудрялся забрасывать чуть ли не на середину Невы. Время от времени вытаскивал, чтобы проверить. Величественность реки, да и близость моря (мало ли что может зайти сюда из Финского залива!) разожгли любопытство. Вот огромный поплавок (пробка от бутылки из-под шампанского с длинным белым пером, воткнутым в нее) наклонился и медленно утонул. Мгновенно была размотана веревка с железного крюка, и снасть начала подниматься кверху. Все вокруг оживилось, рыбаки сбежались и столпились около счастливца, у которого клюнуло. Глубина даже возле самого берега в Неве большая, так что не скоро удалось увидеть, кто же был виновник паники. А виновник был он самый, «генерал», «комендант», хозяин водоема. Правда, это был солидный невский ерш, не чета какому-нибудь подмосковному, но все же и не судак. Вот и соседний рыбак с проволочным каркасом, приделанным к спиннингу, поспешно, даже суетливо, стал выбирать свою снасть из невских глубин. Там14
то, вдали от берегов, наверное, попалась какая-нибудь диковинная рыба. — Вот он! — воскликнул рыбак, окончательно выдернув снасть и снимая с крючка ерша.— Попался, сударик, ступай-ка теперь в корзину. А однажды зимой прослышали мы про некую сказочно рыбную реку (будто в один день берут по тридцать три килограмма рыбы и все не отходя от одной лунки) и поехали туда на воскресенье. Сначала, выехав с вечера, всю ночь ехали по автостраде, потом свернули на проселок, причем через каждые сто метров автомобиль увязал в снежной целине, потом, оставив машину в деревушке, сами по сугробам до реки шли километра два или три, потом долго рубили темно-зеленый мартовский лед, потом с трепетом опустили под лед мормышки. — Поклёвка! — не своим голосом закричал первый, у кого клюнуло. Все бросились к нему. Из лунки показался ершик величиной с мизинец. ...Каково же было мое трепетание, когда я забросил свою первую удочку в просвет между зарослями кувшинок на реке Колокше! И каково же было мое удивление, когда не успели еще крючок и грузило достигнуть дна, а поплавок пошел тонуть, как если бы я вместо крохотной свинцовой дробинки привязал к удочке гирьку да так и забросил ее. И какова же была моя радость, когда секундой позже я снял с крючка первого рыженького, покрытого характерной слизью своей, «коменданта» реки Колокши. Рыбалки неповторимы так же, как, например, и шахматные партии, и футбольные матчи. У каждой 15
рыбалки свое лицо, в каждой рыбалке своя изюминка, свой гвоздь. 11 через десять лет вспомнив, не спутаешь одну рыбалку с другой. И так же, как болельщики футбола говорят на двадцатой минуте второй половины игры, когда счет четыре—один в чью-либо пользу, что «игра сделана», так и рыбак на самом заходе солнца, натаскав с полсотни ершей (не давали ловить на три удочки, а приходилось все на одну да на одну), может сказать, что вечерняя заря определилась. Но как в шахматах на последних ходах, как и в футболе на последних минутах, так и на рыбалке при последнем забросе случаются неожиданности. Как и предыдущие пятьдесят раз, немедленно утонул мой поплавок, и механически рука совершила привычное движение подсечки. Но натянувшаяся до звона леска совсем по-особому пошла резать воду, и остро екнуло сердце — вот оно, случилось, вот он, гвоздь сегодняшней рыбалки! Рыба мыкнулась было вправо, в заросли, но удилище спружинило и вернуло рыбину на свободное место. Она пошла кругами, а так как я постепенно стал поднимать удилище, то и круги ее все приближались и приближались к поверхности воды. Вместо того чтобы, утомившись, распластаться на светлой воде, хватнув воздуха и захмелев от него, сделаться вялой и послушной и позволить подтянуть себя к берегу, моя жертва вдруг выбросилась на полметра из воды и снова зарылась вглубь, снова выбросилась и пошла бултыхаться, баламутить тихую предвечернюю реку. Где-то в самой глубине сознания уже появилось ноющее ощущение неизбежного, что 16
все равно эту добычу на мою лесочку не вывести, но руки, не мирясь с неизбежностью, продолжали делать свое дело. Удалось все же, поднимая удилище все круче, подтянуть рыбу к берегу. Это был матерый, в расцвете сил голавль. Широченный темный лоб переходил в широкую темную спину, а та постепенно суживалась к хвосту. На серебряном до яркой белизны брюхе, как из красного бархата, пошевеливались плавники. Красивое длинное тело рыбы неподвижно лежало у поверхности воды, отдыхало, готовилось к новой схватке за право плавать среди речных водорослей, сыто дремать в дремучих корягах, греться на полдневном июльском солнцепеке и ловко выбрасываться из воды, на лету хватая жирных, больших стрекоз. Подсачка не было у меня, потому что я не рассчитывал на такую рыбу. Отмели, на которую можно было бы осторожно вывести голавля, тоже не случилось поблизости. Берег был так крут, что дотянуться рукой и попытаться ухватить за жабры или ударить в голову острым охотничьим ножом тоже было нельзя. Потом, у костра, при детальном и всестороннем, а главное, спокойном обсуждении происшествия был найден самый правильный ход возможных моих действий. Мне надо было во что бы то ни стало держать головля в воде (пусть бы ходил себе кругами) и звать на помощь Сашу, удившего метрах в двухстах от меня. В более крайнем случае мне нужно было рискнуть и медленно поднять рыбу на всей снасти так, чтобы удилище гнулось и леска растягивалась и пружинила. Надежды было мало, но все-таки, может быть, снасть и выдержала бы. 17
Я действовал самым неправильным, самым бездарным, самым позорным образом. Увидав головля на поверхности воды у самых своих ног, я взялся за леску — этот тончайший волосок, имеющий прочность только при большой длине,— и начал было перехватывать вдоль по леске руками, чтобы таким образом вытащить рыбину. Но особенно долго перехватывать мне не пришлось. Едва леска укоротилась, как последовал страшной силы удар хвостом по воде, и в руках у меня остался лишь маленький обрывок с такой тщательностью подготовленной, так надежно испытанной при помощи чугунной гирьки первоклассной снасти. Все это, начиная с момента поклёвки и кончая завершающим ударом хвоста, заняло какие-то секунды, так что первоначальное бултыхание рыбы и прощальный ее всплеск — все это слилось в одно, и поэтому Саша из своего далека закричал мне: — Ты что, купаться, что ли, надумал? Руки дрожали, невозможно было насадить червяка, да и какой толк был его теперь насаживать. Чтобы поймать еще одного, пятьдесят второго ершика? Я оторвался от воды и вышел на приволье луга. В окрестном мире многое изменилось, пока я сидел под ракитовым кустом. Солнце успело опуститься и коснулось отдаленного кудрявого леса, что вырос на пригорке, окаймляющем пойму. Половина луга на нашем берегу оказалась в тени от этого леса, и оттуда, из тени, едва ощутимо начинало тянуть настоящей вечерней прохладой. На том берегу длинные яркие тени от стогов расчертили зеленое поле скошенного луга. Женщины, работавшие на лугу, 18
уходили в деревню. Их пестрая цепочка вытянулась по склону холма. Несколько лошадей появилось на скошенном. Они бродили, переходя из света в тени, становясь то совсем черными, то ярко-коричневыми. Легкая закатная краснота лежала на всем, заполнив самый воздух, от зеленых трав до белизны крепко сочных кучевых облаков. Тишина разлилась в природе. Около нашего автомобиля струился в небо тонкий синий дымок. Напрямик по высокой, начинающей влажнеть траве я пошел туда. Все уже собрались на наш бивуак. Саша, кроме разной мелкой рыбешки, поймал большого темнобронзового, жирногубого, в мелкую черную сеточку линя. — Подсек, слышу — зацеп. Хотел уж обрывать, а он, голубчик, и повел! Поднимаю, поднимаю, а он, подлец, в глубину! Руки и сейчас трясутся. Первый линь в моей биографии. Как думаешь, полтора килограмма будет? Или, думаешь, кило восемьсот? Предусмотрительный Павел Иванович вынул из кармана маленький пружинный безменик, сделанный, наверное, при царе Горохе, подцепил за красный глаз. Пружинка скрипнула, ржавая железка на шкале показала фунт с четвертью. — Неправильный безмен, — категорически заявил Саша.— Не может быть, чтобы такой красавец, чтобы этот голубчик, чтобы он, подлец, весил всего полкилограмма! Павел Иванович до времени таил свою добычу в ведре под сетью. Он уважительно рассмотрел кучу моих ершиков — «Дляухи перва рыба», перебрал Саши19
ных окуней и плотичек, повосхищался даже ими: «На добавку к Володиным ершам как раз почти уха и будет». В этом «почти» заключалось все его ехидство. Тут он снял сеть с ведра, и мы увидели, что широкая конная бадья почти полна рыбы — ровной, крупной, каждая из них была бы событием для нас, поплавочников. — Где это ты, дед? — удивился Саша (он отца с тех пор, как появились детишки, стал звать дедом).— Неужели на Черной? — А то где? Под три куста только и кинул. Я, брат, знаю, что моя снасть не подведет. Теперь нужно на ночь Колокшу перегородить, удочки удочками, а это тоже не помешает. В речных зарослях громко и повсеместно чмокала, чавкала по-поросячьи бесчисленная рыба. Мы выбрали удобное место, чтобы часть сети шла в кувшинках, часть по чистой воде. Я поплыл на тот берег, таща сеть за веревку. Значит, стал остывать вечерний воздух, если вода показалась парной. Белые клочья пара, цепляясь за черное зеркало реки, стали косматиться, тянуть кверху, стараясь оторваться от воды, уплыть в луга и залечь на цветах и травах. Сеть натянули. Мой конец веревки я захлестнул за пучок осоки не сильно, чтобы завтра утром не лезть отвязывать, а отцепить, дернув как следует. Саша между тем накачал запасную камеру и спустил ее на воду. — Сейчас сено с того берега возить будем. Спать- то надо на чем-нибудь. На камеру мы навалили копну сена и тихо толкали ее по воде. Совсем завечерело. Первые зеленые 20
звездочки появились на небе. Громко, сочно нет-нет да и плеснет, урвется рыба. — Хватит, пожалуй, сена. — Еще копеночку. Мягче спать будет. И снова мы грузили душистое сено, и запах его смешивался и с легким запахом тумана, и с острым запахом осоки, и с душноватым запахом прибрежной мяты. В синем сумраке вечера все ярче разгоралось рыжее пламя небольшого, умело разведенного костра: чай, не зря Павел Иванович много лет работал лесником в Журавлихе. Когда мы, закончив перетранспортировку сена на этот берег, искупались, обмыв с себя сенную мелочь, и, озябшие, подошли к костру, уха была готова. Ее сварили в ведре, укрепив над костром на толстых ольховых палках. Возле костра, на аккуратно разостланном байковом одеяле, лежали огурцы, лук, две головки чеснока, вареная колбаса, вареная круглая картошка, три банки консервов. По-деревенски, из граненого стакана, крякая, морщась, отворачиваясь, протяжно нюхая корочку ли, огурец ли, выпили по очереди, и после длительного купания, возни с сеном приятна была спиртовая теплота и уютно сделалось у костра, как будто он разложен не посреди бескрайнего белого света и сидим мы не под открытым небом на свежем лесном ветерке. — Вера, голубушка, а где же рыба? — вдруг воскликнул Саша, когда перед нами поставили блюдо, полное огненной ухи. — А рыбу я вывалила в траву, зачем она? Выварилась. 23
— Голубушка, — простонал Саша, — такое добро в траву. Придется сходить туда, ты мне потом покажи. Перед тем как выпить нам по второй чарке, вышел из темноты и подошел к костру человек в резиновых сапогах и старом резиновом плаще. В руках его было ведро. Не спросив, кто мы и зачем оказались здесь, он по-хозяйски присел перед костром, выкатил из него уголек и, покатав этот уголек на ладони, прикурил самокрутку. — Комар не беспокоит? — строго спросил нас старик, раскурив как следует, как будто мы были его гостями и ему важно знать — не беспокоит ли нас комар. — Нет, не заметно,— ответил за всех Павел Иванович. — То-то сей год поменело этой твари. У нас здесь местность высокая, здоровая. Опять же змей взять. Ни одной змеи, ни одного такого гада. Чистая наша местность. — Сам-то чей? — Из Городища. За этой горой деревня. Слышишь, собаки тявкают? У нас! — А зачем по лугам ночью ходишь? — Жерлицы заставлял. Утром собирать пойду. Авось попадется. — На чего ставишь? — На лягушонка. Много теперь лягушат этих в траве, а до них голавль охоч. Вот я ему и подбрасываю. Ничего, хороши голавли попадаются. Делать мне нечего, я каждую ночь и ставлю. А на удочки эти я не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4