шагал с раннего утра за отарой овец или стадом коров. Зимой и летом, весной и осенью. .Петом я спал на крыльце. Бледный рассвет на востоке: во дворе уже слышен голос дяди Епифана. дядя резко хватал войлочный матрац, и я вместе с ним скатывался По Жестким ступенькам. так дядя тпифан будил меня Каждое утро. трудное время тревог и забот, но и полное веселья и детских забав, мы, пастухи и пастушки, собирались в компании, затевали игры, иногда эти Наши увлечения заканчивались печально: у кого-то из отары волки уволокли овцу, а то зарезали корову. Бывало и того хуже, оставив скотину, мы забирались на вершину Улуг-тага (Большая гора), там забав хоть отбавляй: орлиные гнезда, барсучьи норы, а больше всего мы увлекались скатыванием камней. Южный склон горы лысый и крутой, только у подошвы глубокий Лог, заросший смешанным лесом. Камни, столкнутые нами, на крутизне набирали сумасшедшую скорость, разрушительную силу, с грохотом неслись туда, в пропасть, и исчезали. однажды, вооружившись кольями, МЫ с большим трудом спихнули огромный валун. Вот он нехотя, словно упираясь, кое-как перевернулся С боку На бок, потом еще раз. Когда он свалился в крутизну, словно обрадовавшись, облегченно крякнул, на куски раздавил вековечный старый пень, затем он боком задел нависшую слева красную скалу, смахнул с нее вровень себе кусище, и тут началось... Сотни осколков от красной скалы и от самого монолитного валуна вперегонки понеслись в тартарары. Нам в тот миг так, наверное, и почудилось. У нас разинуты рты, в груди замерло. Восторг? Нет, не то чувство, а страх. Настоящий Страх перед неведомой, слепой силой, осколки камней секли и волокли все, что Попадало в пути. В логу вершины деревьев гнулись, раскачивались, будто там бушевал ураган, огромный курок валуна, перескочив лог, взлетел на противоположный его СКЛОН, деревья еще раскачивались. Трещали, когда вдруг один из пастушков заорал: «Корова...» мы кубарем сдсатились вниз. Комолая пеструха, раздавленная, разорванная, лежала бездыханная, она из моего стада. Нрав у дяди Епифана был крутой. На расправу скорый. Как вспомню пальцы его рук на моем затылке, до сих пор спина ежится. В каждом дворе собак у нас бывало без счета. Жили и плодились они повсюду: под крыльцом, под сенями, под амбарами, я особо дружил с кобельком по имени ах Тос (Белогрудка). верный был пес. Вот мы с ним двое суток в дупле старой лиственницы прятались. Страх расправы за пеструху был настолько велик, что и голод был не в силах меня погнать домой. Надо знать, что мне тогда было всего-навсего девять лет. Не буду рассказывать, как был наказан. Это было не первое и не последнее наказание. Со стороны дяди, по-моему, это было не битье, а суровый урок на будущее: нести ответственность за свои поступки. полагаю, учил самостоятельности. Это один из методов обучения, а главным уроком для малышей был личный пример в труде. Работали все отчаянно, с полной отдачей всех СИЛ. помню, рубил ли он лес, косил или копал оросительный канал, работал до изнеможения, пот градом, потом падал на спину, раскинув руки; лежит, ухает, грудь ходуном, потом вскочит и опять «давай, давай... скорей». В такой вот семье прошли мои детские годы, начало моей жизни. Косил, жал хлеб серпом (на левом мизинце до сих пор две отметины от серпа), даже успел в одиночку с ружьем походить по тайге за зверем. Не знаю, не ведаю - кем бы я стал, повзрослев. Скотовод, охотник или хлебопашец. Но... Но настал 1929 год. Страшный год для жителей наших аалов - раскулачивание. В нашем аале двадцать один двор. За два года девятнадцать из них были раскулачены, сосланы, разорены до последней скотины. оставшиеся разбрелись кто куда. Люди из этих семей сгинули в туруханской и тайшетской тайге. Не только наш большой род, но многие другие роды из улусов по рекам Белый Июс, Чулыма, туима исчезли навсегда, только в окружности в десять-пятнадцать верст, как я знал тогда, разорены до двух десятков аалов. дружными, крепкими хозяйствами жили раньше семьи этих родов. Самыми бедными в нашем аале считались дед Питра и дед муклай. Но по современным меркам они считались бы богачами: не менее пяти дойных коров, несколько рабочих лошадей, до сотни овец, такие вот бедняки. Такими вот хозяйствами люди жили до пресловутых колхозов. Как доводили людей до кулачества и ссылки? я наверняка не знаю, но хорошо помню страшное слово «налог»: кроме обязательного налога - самообложение. Это обязательное постановление сельсовета: «сам себя облагай налогом». Хитро? Помню, если хозяин выполнит эти налоги, он облагался твердым заданием. Это уже предел. Ни один хозяин не в состоянии его выполнить. Тогда наступал день, когда во двор заезжала комиссия, заставляла запрягать хозяйских лошадей, грузили все, что было в избе, амбарах, и увозили хозяев с семьей на подводах: до станции Ши- ра, в телячьих вагонах и поминай как звали. Картина, происходившая в нашем дворе, запомнилась мне так же ярко, как и убийство НИ в чем не повинного моего отца храбрым командиром ячейки, помню неказистую нашу избу из кухни и горницы. Родители наши, очевидно, были большие любители хорошей посуды, полки от пола до потолка заставлены красивой посудой, кузнецовской И даже китайской, откуда же все это бралось? Помню, в год несколько раз по дворам аала ездили купцы с большими сундуками на подводах. Фамилию одного Помню до Сей поры - Мышкиным звался, а второй купец - китаец. Привозили ОНИ всякой всячины: чай, мануфактуру, сладости и, конечно, разную посуду. Все это выменивалось на пушнину, выделанные шкуры домашней. скотины. Но и мы, ребятишки, зарабатывали неплохо: силком я ловил рябчиков, зайцев, горностаев, хорьков, всего этого добра вокруг улуса водилось великое множество. За зиму я накапливал две-три бочки птиц и шкурок мелких зверьков. Когда теперь бываю в родной тайге, плачу горькими слезами: не слышно птичьего гомона; на деревьях между веток не мелькнет пушистый зверек. На снегу 47
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4