рану, просто устраивал своего рода «ШаХСеи-вахСей». Позже; уже в Москве, мне случалось видеть его в трусах. вся грудь и руки ниже плеч были сплошь - один к одному - покрыты огромными шрамами, ясно было, он резался не один раз... ...я увлекся и растянул свои мемуарные возражения. Но эти детали, по крайней мере, дают представление о том, кто послал письмо из Сокольников Рувиму Фраерману. ...Но вернемся к письму. Конечно, можно его толковать как угодно, можно зачислить Гайдара в некие инакомыслящие. Но он таким никогда не был, и никаких политических иллюзий ни в тексте, НИ под текстом его письма к фраерману я не вижу. Не вижу, чтобы речь Шла о лжи в литературных Произведениях. Зато в быту, в личных отношениях, в редакционно- издательских связях Гайдар был, мягко говоря, фантазером. и рассказы его нельзя было запросто брать на веру. о чем бы речь ни шла, у него на все были разные варианты, в том числе и в собственной биографии. Ни одного эпизода он не повторял одинаково, происхождение своего псевдонима всякий раз объяснял по- другому, даже для исключения из партии у него была не одна версия... В воспоминаниях я воспроизвел его рассказ о том, что его при демобилизации принимал сам Фрунзе, прошло много лет, нашлись дневниковые записи Гайдара, и выяснилось, что принимал какой-то Данилов, чин третьестепенный... Не эту ли свою особенность он имел в виду в письме к Фраер- ману? Ведь письмо отличается надрывным, истерическим тоном... перед нами гиперболизированное самообвине- ~ние, самобичевание, столь характерное для маниакаль- но-депрессивных состояний... ...Как Гайдар относился к тому, что принято объединять словом 37 год? Неясно, я никогда не слыхал от него ни единого словечка осуждения или сомнения. Хуже того, из глубин йамяти всплыл некогда в ужасе загнанный на самое дно эпизод: об аресте Сергея Третьякова Гайдар рассказывал со смехом. Какие-то подробности ареста показались ему смешными. Жестокие, бесчеловечные... вспоминать тяжело... Вообще я думаю, что у человека, который сам расстреливал, отношение к террору 37 года не могло быть адекватно нормальному... ...Террор не родился в тридцатые. Гайдар еще в Гражданскую войну насмотрелся всякого. Ведь дисциплина в Красной армии держалась на расстрелах. А Гайдар еще мальчишкой служил в чоие. Думаю, что категория справедливости еще тогда перестала его интересовать, только - целесообразность. И не знаю, считал ли он террор нецелесообразным.» ...теперь у нас есть некоторое представление о Хакасии вообще, о том благоденствии, которое царило там до прихода к власти большевиков, о наем- лии и ограблении населения продкомиссзрами и повсеместном сопротивлении этому грабежу и о том, что это повсеместное сопротивление откристаллизовалось в боевой Горно-партизанский отряд под командованием Ивана Николаевича Соловьева и что в этом отряде гораздо более половины личного состава были хакасы, хотя сам Соловьев был казак, родившийся в селе Форпост. Это село как, может быть, помним, образовалось из поселения там нескольких казаков, посланных Петром Первым для охраны соли, добываемой из Соленого озера. Сначала поселение называлось Форпост, потом стало называться Соленоозерным, а теперь превратилось в им. Буденного. Соловьев воевал против большевиков в армии Колчака. После того как красные победили, он возвратился в родные места, на реку Белый Июс, в пойму этой реки, в сопки, украшенные подтаежными березовыми колками, ярко светящимися, особенно осенью. Свои места Иван Николаевич беззаветно любил. И как ни уговаривали его потом, когда у него уже был отряд, уйти в Монголию и дальше в Китай, куда ушли остатки колчаковской армии, он никуда не захотел уходить из родных мест. В армии Колчака он был'то ли урядником, то ли хорунжим (я плохо разбираюсь в казачьих званиях, особенно в переводе их на общеармейские), но свои воззвания и приказы он подписывал: «есаул Соловьев». Не думаю, что это было самозванством. Не надо осуждать его и за то, что он позволил себе, будучи командиром боевого отряда, носить погоны полковника русской армии. Ведь начальником штаба в его отряде был именно форменный и законный царский полковник Алексей Кузьмич Макаров. Негоже было бы полковнику ходить под началом у есаула. Романист Анатолий чмыхало так представляет нам героя своего романа. «поджарый, среднего роста, Иван был подвижным, ловким, он смело выходил в круг бороться с дюжими казаками и, на удивление всей станице, неизменно побеждал своих соперников точной подсечкой, кидая их наземь через колено, и тогда яро клокотала, захлебываясь от дикого восторга, охочая до зрелищ станица, чтобы, случаем, не опозориться, с Иваном предпочитали не связываться... а уж и было похвал, когда, вернувшись целехоньким с фронта, он вместе с однополчанином Гришкой Норковым показывал на радостях настоящую казачью джигитовку. За, станицу, за ее каменистый верхний край, выходивший на пригорок к кладбищу... Люди хлынули по улицам торопливыми толпами и невозможно было пробиться к выбитому копытами кругу, по которому На сыромятных вожжах ходили, свирепо кося налитыми кровью глазами, лучшие в станице скакуны, тогда на мухортом дончаке автомона Пословина, гордом и злом, как зверь, Иван проделал такое, чего отродясь не видывали казаки и даже не могли себе представить. В петроградском цирке, говорят, где собраны лучшие наездники со всего света, и то не всегда показывали этот смертельный номер: на полном галопе человек кошкою прыгал с коня и колесом летел вкруговую, а потом, будто подброшенный стальной пружиной, легко взмывал в седло, чуть ухватив рукой смоляную конскую гриву. Даже старики, много видевшие на своем веку, которых, казалось бы, уже ничем нельзя удивить, и те невольно приседали и ахали от возбуждения: 41
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4