Владимир Солоухин. Мать-мачеха 91 цо, глотнул (чтобы омылась и кровь) из пресловутой бутылки. В конце концов, действительно ничего страшного не произошло. Ну, женщина. И что? Как будто всякий приходит к свадьбе... Да и надо ведь помнить, почему все случилось. Не он пустил первую стрелу. Не он бросил пригоршню грязи в подвенечные одежды невесты. Она сама окатила себя из поганого ведра... (В этот миг жесточайшего осуждения Дмитрий будто бы услышал в себе, что невеста его чиста. Это прозрение могло бы и вовсе владеть им; и он бы помчался к ней сию же секунду. Но все же картина, увиденная с забора, ее реализм оказались сильнее тончайшего таинственного импульса.) «И потом, за что казниться? —рассуждал он, идя и идя. —Как будто я не тот же, не вчерашний. Кто докажет мне, что я не тот? Что изменилось во мне? Кто смеет утверждать!..» Из-за поворота навстречу Дмитрию вышел небольшого росточка, пожилой, пухленький, без шапки человек. Его шуба (пора бы и снимать) распахнута. Он шел и размахивал десятирублевкой, держа ее за уголок. — Мм-олой человек, а мм-олой человек! Кто меня может научить, где в этот час в столице нашей Родины Москве можно пропить десятку? — Я думаю, вам нужно идти на вокзал. — О! — вскинул человек указательный палец. — О! Гениальная идея. На! Вок! Зал! Спившийся актер, как точно определил Дмитрий с первого взгляда, возбудил жалость: — Стоит ли вам идти на вокзал? Хотите? Дмитрий достал из кармана початый коньяк и пока еще издали показал жаждущему. Актерик театрально упал на колени и воздел к бутылке дрожащие пухленькие ручки: «О боже мой, слезы волнений мешают мне видеть тебя!» Они уселись на тротуар и дружелюбно выпили, Дмитрий три, а человечек четыре глотка. — «Ты отошла, и я в пустыне, к песку горючему приник». Друг, я тебе прочитаю... Милый... «Цветите, юные, и здоровейте телом...» Я ведь Блока видал. Я ведь Любови Дмитриевне в некотором роде ручку... Все равно не поверите. Но я прочитаю. Артист Бар- цев умеет платить долги. Коньяк укрепил бродягу. Или осталось машинальное профессиональное мастерство. Читал он, не заплетаясь языком, не сминая и не проглатывая слов, как можно бы ждать от похмельного и снова пьяного человека. Забавно, наверно, было бы смотреть со стороны. Два человека сидят на тротуаре. Между ними стоит бутылка. Один, привстав на колено и обратив голубенькие застиранные глаза к золотисто-синему небу, читает нараспев и чуть не плача. Читал артист только Блока. Дмитрий все стихи тоже знал наизусть. Но теперь они странно, каждым словом открывались по-новому, точно лежала на них некая мутная пелена (ну хотя бы как на детской переводной картинке). А теперь этот нелепый человек в распахнутой, подвытертой лисьей шубе стирает пелену, и слова загораются яркими, свежими красками. В самом конце стихотворения «Сон», прочитанного с особым воодушевлением и блеском, артист поперхнулся, видимо от спазмы в гортани, и зарыдал. Дмитрий протянул бутылку: — Как же вы... Такое мастерство... Почему же? — Черта! Нельзя переступать черту. —Собутыльник оправился от плача и говорил отрывисто. Слова и мысли его скакали, прыгали, образуя золотистый пунктир вместо непрерывной и плавной линии. — Табу. Завет. Нельзя нарушать завет. Думаем —ни черта! Отмирают клетки. Необратимый процесс. Вдуше, конечно. — Выходит, вы переступили? Артист поглядел на Дмитрия долгим и, как показалось, наиболее осмысленным за все время и трезвым взглядом. Слова же, наоборот, пошли самые заплетающиеся и пьяные. — Че-пу-ха. Барцев пьян. Кто против? Единогласно. Но Барцев несет зер-но! Нет! — Погрозился пальцем. — Ни-ни-ни! Свет во тьме, и тьма его не объяла. И вдруг трезвым, жестковатым даже голосом заключил: — Слушайте, юноша, подарите мне эту бутылку. А вам я советую крепко спать. — То есть? — Мерещится глубина? Просто выспитесь. У вас синяки под глазами. Мне можно. Мне все равно. А вам предлагаю спать. Кто против? Е-ди-но-гласно. Когда он уходил, доносилось некоторое время проникновенное бормотанье: «Ты, как младенец, спишь, Равенна... Поет на плитах, как труба...» Дмитрий отряхнулся и, зябко вздрогнув плечами, быстро зашагал к общежитию. Дворники разметали тротуары. ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Один Митя знал, что в чемодане у Игоря Ольховат- ского, под студенческим бельишком, под блокнотом и тетрадями, завернутый в портянку, а потом вместе с портянкой затиснутый в драный носок, лежит тяжелый трофейный, с бездонным черным зрачком парабеллум. Никто и не должен был бы знать. Потому что, хотя и «подарок контр-адмирала» и «снят с немецкого офицера», убитого Игорем же во время десантной операции, но теперь, если бы узналось, все равно бы были большие неприятности. Перед Митей Игорь однажды похвастался, вполне доверяя спокойному, не очень-то разговорчивому товарищу. Дмитрий закрыл комнату общежития на ключ изнутри. Выдвинул чемодан Игоря из-под кровати, засунул руку глубоко под белье и безошибочно нашарил там, в глубине, плотный тяжелый сверток. «Оружие люблю», — полубредово бормотал он, уходя все дальше от общежития. Наверное, был полу
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4