ского сада. Ноги после дежурства горели, набухли, распирая сапоги по швам, захотелось сесть и сидеть без движения. Синие сумерки сада были прошиты двумя цепочками бледных еще пока фонарей. Вокруг каждого фонаря полупрозрачной салатной зеленью светилась молоденькая древесная листва. Ровная травка газонов, тоже освещенная электричеством, напоминала солдату свежую, сочную озимь. Среди синевы сумерек и нежной зелени желтела дорожка сада. По ней в ту и другую сторону прогуливалось множество людей. Скамейки все были заняты. Только в дальнем конце, за Троицким мостом, Золуш- кину наконец посчастливилось: девушки щебетали самозабвенно, а рядом с ними было свободное место. — Я не помешаю? Девушки никак не отозвались на его вопрос, лишь одна из них сделала вид, что подвинулась. Это едва уловимое движение Дмитрий принял за разрешение сесть. Через десять минут он знал о девушках многое. Одну из них зовут Майя, другую — Надя. Обе они только что кончили десятый класс. Майя собирается поступать на филфак, а Надя — в консерваторию. Перед экзаменами дрожат одинаково. Так и шло время. Сержант курил, а девушки разговаривали. — Знаешь, Майя, этот ведь опять вчера звонил. — Не нужно было давать телефон. — Я и не давала. Не знаю, где он узнал. — Ты познакомила бы, что ли, с ним. Может, они ничего. Студент? Чиновник? — Он аспирант. Пишет диссертацию по эстетике. — Все аспиранты заражены рефлексией, —убежденно бросила Майя. — Слишком они носятся со своим интеллектом. «Это еще что, — про себя удивился Дмитрий, — болезнь, что ли, какая?» Память подсказала словечко «рефлектор». Но рефлектор —это вроде как отражатель. Нельзя же заболеть отражательством. И потом еще это... как его?., ин-теллек-ту-аль-ный... Спросить разве у тех же девушек? Наверно, расскажут. — Девушки, вы извините, конечно, а что означает слово «интеллект»? Только теперь увидел Дмитрий, какие у беловолосой Нади светло-каштановые, желудевые глаза. В них промелькнуло что-то вроде жалости. У Майи ледком схватило синий взгляд. Она и ответила Дмитрию: — Интеллект, товарищ ефрейтор, это как раз то, чего не хватает вам, иначе вы не избрали бы такого грубого способа знакомиться с порядочными девушками. И потом, кто вам дал право вслушиваться в наш разговор? Дмитрий опомнился, отмахав шагов пятьдесят от злополучной скамейки. Вдруг что-то его толкнуло изнутри. В нем иногда (это началось после драки с Гришей) соскакивала этакая пружинка, и тогда он мог все. «И главное, почему ефрейтор? —успело промелькнуть в голове, пока стремительно шел обратно. —Что она, неграмотная, что ли? Про рефлексию небось знает, а в воинских званиях ни бум-бум!» 9 Наклонившись низко почему-то к Наде, а не к Майе, отчитавшей его (лотом он так и не мог объяснить себе, почему именно к Наде), он грубо приподнял подбородок девушки, глядя прямо в глаза, четко выговорил: — Хорошо, Надя. Мы еще когда-нибудь встретимся с вами. Тогда я расскажу вам, что такое рефлексия и что такое интеллект. Это вам обещает сержант Золушкин. У меня все! — Он сумасшедший, — первой опомнилась Майя, когда Дмитрий снова ушел. Подруга ничего не ответила. Осталось ощущение зыбкой глубокой синевы, и еще как будто заглянула в пропасть и нужно было отшатнуться, зажмурившись, или по крайней мере заслониться рукой, но вот не успела этого сделать. Чем дальше уходил Дмитрий от Александровского сада, тем стыднее становилось ему. А чем становилось стыднее, тем шире и стремительней делался шаг. Тем меньше разбирал, куда он бежит, бессознательно лавируя, то призадерживаясь на миг, то устремляясь в образовавшийся прогалочек между пешеходами, успевая извиняться за толчки, которых, верно, уж никак нельзя было избежать. Таким образом он прошел по многолюдным тротуарам Охотного ряда, пересек площадь, протискался сквозь столпотворение у кинотеатра «Метрополь», поднялся на гору, повернул направо. Ноги Дмитрия делали одно, а голова думала о другом. «Ну ладно, я вам докажу, что такое Золушкин! Я еще вам докажу!..» Дальнейшее представлялось в видениях: — Майя, Майя, — кричит в трубку Надя, — немедленно посмотри газету! — А что такое? Опять война? — Да нет, какая ты глупая! Там напечатаны стихи сержанта Золушкина. — Какого еще сержанта? — Ну, помнишь, позавчера мы обидели его в Александровском саду. Ты еще назвала его ефрейтором. — Как? Его стихи? Он поэт?.. Надечка, что же нам теперь делать? Надо бы как-нибудь извиниться. Но как?.. Затем начинали мелькать неясные видения. Как Надя сидит на скамейке Александровского сада, но теперь без подруги, одна. «Я не помешаю?» — спрашивает Золушкин. И снова они, желудевого цвета глаза. Однако чтобы стихи в газете появились послезавтра, нужно не позже завтрашнего вечера отнести их в редакцию. Те шесть или семь стихотворений, которые имелись за душой у Дмитрия (в солдатской тумбочке) и которые он считал подходящими для любой газеты, давно не давали ему покоя. Теперь, в этот вечер уязвленного самолюбия, он окончательно решил: «Тянуть больше нельзя». Опять появилось видение: он разворачивает газету и видит на самом заметном месте крупными буквами: «Дмитрий Золушкин, «Созвездие победы». Владимир Солоухин. Мать-мачеха
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4