350 Бакарев, описывая мучения раненых, продолжает: «Крестьяне, привезя раненых к казармам, выпрягали из тележонок лошадей… А привезённые ими раненые, по недостатку места и помощи, медицинской и человеческой, мученически оканчивали в тележках свою жизнь!» Семья Бакарева, как и многие москвичи, помогала, как могла. Они приютили у себя двух тяжело раненых, легко раненые приходили к ним в дом за помощью. Жили они недалеко от Спасских казарм и каждый день разносили еду, пытаясь подкормить раненых. Истории, которые рассказывает В. Бакарев, «как самовидец», рвут душу: «Каждое утро варился медовый взвар и покупались или пеклись дома несколько десятков калачей, и всё это ежедневно употреблялось на угощение раненых, которых уже начали привозить сотнями в Спасские казармы, Хамовнические и Красные, или Головинские… раненые во всех помянутых казармах лежали или сидели на нарах, на проходе между нар, даже под нарами – и как лежали? – без всякой или почти без всякой медицинской помощи! Без пищи – или почти без пищи! – в тех же самых одеждах, в которых были до сражения и в которых взяты с полей сражений! Одни из них стонали, другие лежали неподвижно и едва дышали, третьи умирали, а многие уже давно были в вечности! На дворах и площадях казарм те же самые были сцены, как и в казармах, с тою только разницею, что здесь можно было встретить таких из них, которые могли ходить и изыскивать себе какую-либо помощь, но таких было весьма немного… Я, как теперь, будто смотрю на кирасира, раненого в грудь: он лежал в тележке навзничь, но так, что голова его и ноги не помещались в ней и были спущены на половину. Он был во всей форме, т. е. в кирасе (латы, металлический панцирь на спину и грудь – прим. автора) и каске, кираса была пробита пулей. Глаза его и рот запеклись совершенно, а всё лицо – чёрное от пороха и пыли, которою он весь был покрыт, так что белый его мундир нельзя было различить, какого он был цвета! Каска свалилась и держалась на ремне. Бедный страдалец ещё был жив, и хотя едва слышно, но стонал. Лежал же он без всякого уже движения. Я его видел в субботу, и в воскресенье утром (в день нашего выезда из Москвы, т. е. накануне входа в неё врага) кирасиру мы давали почти по каплям тёплого взвару нашего, мы заметили, что он начал было приходить в себя, но мы должны были с ним расстаться!.. Таких или ещё ужаснее сюрпризов войны было тогда не десятки, не сотни, а тысячи!.. Поразительны были картины: пред Головинскими казармами (что ныне Кадетский корпус) всё поле и почти вся Анненгофская роща представляли как будто сейчас конченое сражение – тут были солдаты всех родов оружия и всех возможных мундиров. Все они были или находились в различных положениях – лежали и сидели на земле, менее слабые ходили и стояли. К довершению этой картины, между всеми частями, где только занимали раненые, в тележонках или на свободе, мелькали фигуры обывателей города, которые также, если не более нас, заботились чем-либо помочь раненым, но всего более было любопытных, нежели вспомоществователей. … Все те из раненых, которые не могли подняться на ноги или даже ползти – грустно сказать, – все они погибли в пламени, все они сгорели или были задавлены обвалившимися на них потолками и кровлями строений! А другие умерли, задушенные смрадом и дымом от огня; быв-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4