33 У него был очень большой выпуклый лоб, небольшой курносый нос, глаза чуть навыкате и широкие губы. Современники отмечали, что при этом император обладал необычайно красивыми глазами. В минуты гнева лицо Павла I искажалось, делая его ещё безобразнее, но в состоянии покоя и благожелательности черты его можно было назвать даже приятными. Это произведение С. Тончи не оставляет равнодушным и наших современников: «Портрет чрезвычайно выразителен. Тончи, давая торжественный, «приподнятый» образ Павла, сумел в то же время в тяжёлом взгляде его слегка раскосых глаз, в напряжённой торжественности позы подчеркнуть неуравновешенность полубезумного деспота» (А. Помарнацкий) (100). Одни называли его отвратительным, другие – обаятельным… Тончи отразил и то, и другое. Портрет был завершен в 1801 году, когда императора Павла I уже убили. Этот портрет, несмотря на прижизненную точность изображения и высокую школу исполнения, остался никому не нужен. В письме 12 сентября 1803 года, близкий к Александру I, Адам Чарторыжский написал статс-секретарю Дмитрию Прокофьевичу Трощинскому о том, что «за портрет Павла I в одеянии магистра ордена Святого Иоанна Иерусалимского, который был заказан для «Приорской залы Мальтийского Ордена» и завершён Г[осподином] Тончи в 1801 году ещё не было выдано следующих за работу денег трёх тысяч пятисот рублей. На полях письма последовало распоряжение «Выдать из Кабинета», таким образом, только через два года после смерти Павла I был оплачен парадный портрет императора в Мальтийском одеянии…»(101) Портрет разместили в Гатчинском дворце. Это полотно Тончи произвело сильное впечатление на Александра Бенуа, который после посещения Гатчины летом 1901 г. писал: «Больше всего из всего тогда виденного в Гатчине (это первое обозрение замка длилось пять или шесть часов) поразил меня портрет Павла Петровича в образе мальтийского гроссмейстера. Этот страшный, очень большой портрет, служащий наглядным свидетельством умопомрачения монарха, был тогда «запрятан» подальше от членов царской семьи, в крошечную проходную комнату «Арсенального каре», но господин Смирнов, водивший меня тогда по дворцу, пожелал меня «специально удивить». У него был ключ от этой комнатки, и вот, когда он этим ключом открыл дверь и безумный Павел с какой-то театральной, точно из жести вырезанной короной, надетой набекрень, предстал предо мной и обдал меня откуда-то сверху своим «олимпийским» взором, я буквально обмер. И тут же решил, что я воспроизведу раньше чем что-либо иное, именно этот портрет, писанный Тончи и стоящий один целого исторического исследования»(102).
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4