185 Художественные работы, выполненные во Владимире …И я проникся весь Любовью к Вседержителю Вселенной, Которого я сердцем чуял здесь Данте Алигьери А Тончи тем временем понемногу, очень медленно, приходил в себя, хотя болезнь всё ещё оставалась в достаточно остром периоде. Жизнь в доме Супонева напоминала Николаю Ивановичу оживленные дни московских салонов. Дом был полон беженцев – знакомых художника по Москве и Санкт-Петербургу. Одни останавливались надолго, другие на день-два. Все они везли и несли с собой тревожные разговоры о Москве, пожаре, французах, событиях, случившихся по дороге до Владимира. О соседях и знакомых. Кто и как выезжал, что горело, кто и что планировал делать дальше… Ужасы потерь, радости встреч... Обстановка в доме губернатора в целом была очень доброжелательной, и люди могли немного отключиться от своих тревог. Знакомые лица, разговоры об общих знакомых постепенно возвращали Тончи в реальность. Да ещё «заботливая нежность» приехавшей жены… И, конечно, из стресса помогало ему выйти любимое занятие. Рука сама просилась рисовать. Кисть, масло, карандаш и перо давно стало привычным способом выражения своих мыслей и эмоций. Почти «живым разговором» с окружающими и с самим собой. Это была настойчивая потребность рисовать, рисовать и опять рисовать… Передать всё, что накопилось внутри. Выплеснуть, вытолкнуть… Это превратилось в истошный крик, могучий и очищающий! Этот крик помогает Тончи вытолкнуть и захватившую его болезнь – депрессию. Но её надо постоянно продолжать выталкивать и выталкивать… Рисовать и рисовать! Передать своё обострённое восприятие людей и воспоминаний! Восприятие очень искреннее и любящее. И правдивое! Не скрыть от художника ту тягостную боль, которая легла на плечи Ростопчина. Его страх перед Ростопчиным, связанный с гибелью Верещагтна, постепенно уходит. Он начинает опять его понимать. Психологическое состояние друга в эти дни очень близко́ Тончи – он и сам ещё чувствовал «депрессию, тревогу». Он понимает его отчаяние. Губернатор старался как мог, делал что только мог, но Москва взята неприятелем, а он чувствует свою беспомощность! И это тягостным грузом лежит на его плечах и его сознании. Именно это он возбуждённо обсуждает с Барклаем де Толли. Ростопчину в 1812 году 49 лет, а выглядит он как старик, раздавленный жизнью и болезнями. Уже в сентябре 1812 года
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4