165 Около 8-ми часов вечера кроме центра Москвы горели и предместья, в частности, Владимирское предместье! Уже к ночи на восточной окраине Москвы «из возникшего сразу огромного пламени большими и малыми дугами стали взвиваться кверху огненные шары, словно разом выпустили массу бомб и гранат, и на далёкое пространство рассеивая со страшным треском их губительный огонь». Этот взрыв далеко распространял страх и ужас (В. Земцов) (568). Всё это не могло не усилить стресс Николая Ивановича. А путь был долгим. Известно, что за сутки, в лучшем случае, лошадь могла преодолеть 60-70 км, останавливаясь на ямских станциях в Богородске (совр. Ногинск) и Покрове для смены лошадей. Основываясь на воспоминаниях выезжавших тогда из Москвы людей, можно сказать, что Рунич и Тончи с обозом в неразберихе и сутолоке могли проехать за день всего около 10-20 км. К тому же, в суматохе происходящего вряд ли можно было найти свежих лошадей. А это значит, что отъезжавшие, как минимум, трое-четверо суток, а то и больше недели видели московский пожар! Москва полыхала. Почему? Есть несколько версий того, кто и зачем поджёг Москву, но это всё ещё тема отдельного исследования. Вернемся к фактам. Мысль о том, чтобы сжечь Москву, но не отдать Бонапарту, приходила в голову многим. В том числе, и графу Ростопчину, у которого в голове последовательно созревала мысль об уничтожении Москвы в случае подхода к ней неприятеля. После оставления Смоленска эта идея становилась всё более определённой. 13 августа 1812 г. Ростопчин писал Балашову: «Мнение народа есть следовать правилу: “Не доставайся злодею”. И если Провидению угодно будет, к вечному посрамлению России, чтоб злодей её вступил в Москву, то я почти уверен, что народ зажжёт город и отнимет у Наполеона предмет его алчности и способ наградить грабежом своих разбойников». Эту идею живо подхватил главнокомандующий 2-й Западной армии П. И. Багратион, с которым Ростопчин состоял в постоянной переписке. «Истинно так и надо, – писал Багратион московскому главнокомандующему, – лучше предать огню, нежели неприятелю». Ростопчин вторил: «Злодей и его злодеи погибнут от голода, огня и меча»(569). Претворил ли он свои слова в жизнь? Ведь «говорить, что убьёшь – не значит убить! Точно известно, что по вступлении неприятеля в Москву Ростопчин повелел сжечь и свой дом в Москве на Лубянской площади (пожар, впрочем, был потушен), и дачу в Сокольниках, а отступая вместе с русской армией по Старо-Калужской дороге, следовавшей к Красной Пахре (ставке Кутузова), повелел сжечь свой роскошный дворец в Воронове, вместе с произведениями искусства, которыми он не жалея средств, украшал свой главный дом. И даже конюшню, разведением новой породы лошадей в которой он
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4