В л а д и м и р с олоух ин С Е Д И Н А
С Е Д И Н А новая книга стихо Москва С ойв е т с к и п и са тель 1977
В новую поэтическую книгу Владимира Солоухина входят стихи, написанные им за последние три-четыре года. Само название «Седина» говорит о том, что это период зрелости как мыслей и чувств, так и мастерства. В. Солоухин остается верен себе. Он — лирик, тонко чувствующий природу, движения человеческой души. © Издательство «Советский писатель», 1977 г.
и прежде чем
СЕДИНА А. Косицину Не где пулеметы радеют, Не только во время атак, Бывают, что за ночь седеют, За миг, за решительный шаг. Земля дорога и сурова Не только для бравых солдат. Седеют за честное слово И за Неопущенный взгляд. Не только железные гунны, Не только огонь и броня. Седеют, идя на трибуны, Седеют, друзей хороня. Не только пожары и муки, Не только фугасы и кровь. Седеют, платя за разлуки, За горе платя и любовь.
Но, впрочем, конечно, и старость Смиренный и седенький дед. Возможно, ему и досталась Она без особых побед. Она по природе, я знаю, Со всеми другими — одна, И все же немного иная — За выслугу лет седина.
УГОН САМОЛЕТОВ (Из Р. Гамзатова) Иногда промелькнет на страницах газет Про воздушный разбой, как нелепое что-то. Над виском у пилота чужой пистолет, Подневольно меняется курс самолета. Знаем мы, что пилоты не робкий народ, Подозренья в предательстве не заслужили. Улетает в чужую страну самолет, Потому что у них за спиной — пассажиры. Сзади женщины, дети, младенческий писк, Все смешается в кашу и огненно брызнет. У мужчины имеется право на риск, Если риск ограничен лишь собственной жизнью. Ах, и сам я в полете, как каждый поэт. Я на поле любви намечаю посадку, Но жестокость подносит к виску пистолет, И намеченный курс я меняю с досадой.
Знают все, что поэты не робкий народ, Подозрения в предательстве не заслужили, Но со мной совершают большой перелет Мои песни, родные мои пассажиры. Это дети мои. Так до риска ли здесь? Дорога и земля в ярких солнечных красках, Но законы свои у поэзии есть, На ее протяженных, заоблачных трассах. Ей спасенья на поле жестокости нет. Открываю вам главную сущность секрета, Что в момент приземления гибнет поэт, Погибают и добрые песни поэта. Убери пистолетишко, времени раб, От седого виска. Я не праздную труса. Я взрываю свой лайнер, воздушный корабль, Но к любви не меняю заветного курса!
СЕВЕР Как давно я на Севере не был, Как Двина в сентябре хороша. Нагляделся на серое небо — До сих пор еще ноет душа. Нагляделся на темные бревна Иссеченных дождями домов, На кресты обомшелые, словно Нагляделся негаданных снов. Пред великой студеной рекою, Пред обломками древних церквей, Просыпается что-то такое, Что дороже поэзии всей, Золотев, больнее и чище, Но словам не подвластно, увы, Словно мы позабытого ищем, Отдаленной и смутной молвы. От терзаний, сует и печалей, От великих и маленьких смут,
Тянет душу в свинцовые дали, Те, что Севером скромно зовут. Как форель на текучие струи, В тепловатом и тесном пруду На холодные шири иду я, На просторные ветры иду.
* * * Какого вкуса чувства наши — И скорбь и лютая тоска? И впрямь горька страданий чаша? Любовь и впрямь как мед сладка? Горчинка легкая в стакане У грусти явственно слышна. Живая соль на свежей ране, Когда обида солона. Среди страстей, среди боренья Я различить тотчас берусь И резко-кислый вкус презренья, И кисловатый скуки вкус. Под вечер — горькая услада И на просвет почти черно Вино дождя и листопада, Печали терпкое вино. Но все оттенки — бред и бренность, И ничего не слышит рот, 15
Когда стоградусная ревность Стаканом спирта оплеснет. Все так. И пусть. И горечь тоже. Приемлю мед, приемлю соль. От одного меня, о боже, По милосердию уволь: Когда ни вьюги и ни лета, Когда ни ночи и ни дня, Когда ни вкуса и ни цвета, Когда ни льда и ни огня!
АРИТМИЯ (Из П. Боцу) Круги, спирали, линии прямые, Все в мире ритмом объединено. Но возникает в сердце аритмия, Как бы с пути сбивается оно. Кузнец кует. Болванка стала алой, По прямизне сошла бы за струну, Но аритмии тяжкая кувалда И гнет, и мнет стальную прямизну. В спокойном ритме резким перебоем Подчас строка прервется у меня. И наша встреча вечером с тобою Есть аритмия будничного дня. Гармония тупа, А ровный ритм бездушен. Ритмичный мир зануден и белес. Тягучий полдень молнией нарушен, Гром аритмии падает с небес. 17
Пророки, песнопевцы и поэты, У века аритмия — это мы, Как гром небесный — аритмия лета, Как вспышка света — аритмия тьмы.
МЕРЦАЮТ СОЗВЕЗДЬЯ... Мерцают созвездья в космической мгле, Заманчиво светят и ясно, Но люди привыкли жить на земле, И эта привычка прекрасна. Космос как море, но берег — Земля, Равнины ее и откосы. Что значит земля для людей с корабля, Вам охотно расскажут матросы. О море мечтают в тавернах они, Как узники, ищут свободы. Но все же на море проходят лишь дни, А берегу отданы годы. Я тоже хотел бы на борт корабля, Созвездия дальние манят. Но пусть меня ждет дорогая земля, Она никогда не обманет.
ЖУРАВЛИ УЛЕТЕЛИ... «Журавли улетели, журавли улетели! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ресторанная песенка. Много ли надо, Чтоб мужчина сверкнул полупьяной слезой? Я в певце узнаю одногодка солдата, Опаленного прошлой войной. Нет, я с ним не знаком и не знаю подробно, О каких журавлях он тоскует сейчас. Но, должно быть, тоска и остра и огромна, Если он выжимает слезу и у нас. «Журавли улетели, журавли улетели!! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ну какой там журавль? И какая там стая? И куда от него улетела она? 20
Есть квартира, поди, Дочь, поди, подрастает. Помидоры солит хлопотунья жена. И какое крыло у него перебито? И какое у нас перебито крыло? Но задумались мы. И вино не допито. Сладковатой печалью нам душу свело. «Журавли улетели, журавли улетели!!! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ресторанная песенка. Пошлый мотивчик. Ну еще, ну давай, добивай, береди! Вон и в дальнем углу разговоры затихли, Душит рюмку майор со Звездой на груди. Побледнела и женщина, губы кусая, С повтореньем припева больней и больней... Иль у каждого есть улетевшая стая? Или каждый отстал от своих журавлей? Допоет и вернется в ночную квартиру. Разойдутся и люди. Погаснут огни. Непогода шумит. В небе пусто и сыро. Неужели и впрямь улетели они?
ПАМЯТЬ (Из П. Боцу) У памяти моей свои законы, Я рвусь вперед, стремителен маршрут, Ее обозы сзади многотонны, Скрипят возы и медленно ползут. Но в час любой, в мгновение любое Как бы звонок иль зажигают свет. Ей все равно — хорошее, плохое, Цветок, плевок, ни в чем разбору нет. Где плевелы, пшеница, нет ей дела, Хватает все подряд и наугад, Что отцвело, отпело, отболело, Волной прилива катится назад. Тут не базар, где можно выбрать это Или вон то по вкусу и нужде, Дожди, метели, полночи, рассветы Летят ко мне в безумной чехарде. 22
Ей все равно, как ветру, что, тревожен, Проносится над нами в тихий день И всколыхнуть одновременно может Бурьян, жасмин, крапиву и сирень.
САНИ Над полями, над лесами То снега, то соловьи. Сел я в сани, Сел я в сани, А эти сани не свои. По крутому следу еду, То ли бездна, То ли высь. Зря меня учили деды — Не в свои сани не садись! Кони взяли с ходу-срыву. Дело — крышка, Дело — гроб. Или вынесут к обрыву, Или выкинут в сугроб. Ошалели и наддали, Звон и стон из-под дуги. Не такие пропадали Удалые ездоки!
В снег и мрак навстречу вьюге, Гривы бьются на ветру. А Соберу я вожжи в руки, В руки вожжи соберу! Руки чутки, Руки грубы, Забубенная езда. В бархат-губы, В пену-губы Жестко врезалась узда. Не такие шали рвали, Рвали шелковы платки, Не такие утихали Вороные рысаки! И полями, и лесами, Через дивную страну, Не свои я эти сани Куда хочешь поверну.
ГЛУБИНА Ты текла как вода, Омывая то камни, то травы, Мелководьем блеща, На текучие струи Себя Бесконечно дробя. В наслажденье струиться Ручьи неподсудны и правы, За желанье дробиться Никто не осудит тебя. И круша, и крутя, И блестя ледяной паутиной На траве (если утренник лег), Украшала ты землю, легка, Но встает на пути (Хорошо, хорошо — не плотина!), Но лежит на пути Западней Глубина бочага. Как ты копишься в нем! Как становится больше и больше
Глубины, темноты, Под которой не видно уж дна. Толща светлой воды. За ее углубленную толщу Вся беспечность твоя, Вся текучесть твоя отдана. Но за то — отражать Наклоненные ивы И звезды. Но за то — содержать Родники ледяные на дне. И туманом поить Лучезарный предутренний воздух. И русалочьи тайны В полуночной хранить глубине.
СИНИЕ ОЗЕРА Отплескались ласковые взоры Через пряжу золотых волос. Ах, какие синие озера Переплыть мне в жизни привелось Уголком улыбки гнев на милость Переменит к вечеру она... Золотое солнышко светилось, Золотая плавала луна. А когда земные ураганы Утихали всюду на земле, Синие огромные туманы Чуть мерцали в теплой полумгле. Много лет не виделся я с нею, А сегодня встретилась она. Если сердце от любви пустеет, То из глаз уходит глубина. Вся она и та же, да не та же. Я кричу, я задаю вопрос:
— Где озера? Синие?! Сквозь пряжу Золотистых спутанных волос? Отплескались ласковые взоры, Белым снегом землю замело. Были, были синие озера, А осталось синее стекло.
СТРЕЛА В глазах расплывчато и ало, На взмахе дрогнула рука. Ты как стрела, что в грудь попала Пониже левого соска. Несется дальше грохот брани, А я гляжу, глаза скося: И с ней нельзя, торчащей в ране, И выдернуть ее нельзя. Сползу с коня, раскину руки. Стрела дрожит от ветерка. За крепкий сон, за краткость муки Спасибо, меткая рука.
ОБРАЗ (Из П. Боцу) Штрихи, оттенки, черточки, намеки, Там светотень, там яркий блик, они Соединялись в линии и строки, Так я тебя творил за днями дни. И сотворился образ. Как живая Уже во мне существовала ты. Но люди шли, тебя не узнавая В потоке вечной мелкой суеты. Да и тобой твой образ был не признан. В глазах толпы, в устах ее молвы. Ты стала сходства требовать капризно, Дешевенькой похожести, увы, Ты требовала. Точности, натуры... И вот померкло духа торжество. И снова камнем сделалась скульптура, И снова глиной стало божество. 31
БРОДЯЧИЙ АКТЕР МАНУЭЛ АГУРТО (Из П. Боцу) В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. 32
Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя! 2 В. Солоухин
ЛИСТОПАД Живешь ты в июне, А я в сентябре. Ты в зелени юной, А я в серебре. Есть время промашек И время наград. Ты — поле ромашек, А я — листопад. Веселые чайки И сумрачность век. Привал на лужайке И поздний ночлег. В промозглом саду За порогом темно. Огонь разведу И открою вино. За время промашек И время наград, За поле ромашек, За мой листопад! 34
* * * Звучит, не жалуя, не милуя, Мотив, знакомый издавна: «Твоих лучей неясной силою Вся жизнь моя озарена». Озарена, как утром розовым, Или как ночь озарена, Когда плывет над тихим озером Во всем величии луна. Так освещает скудость сада Цветущей яблоней весна Иль золотистый свет лампадки Икону древнего письма. Так голубой туман долины Пронизан утренним лучом, Так белоснежный снег вершины Лучом закатным освещен. 35
И благодарно и влюбленно, Той озаренностью дыша, Как снег, вода и лик иконный, Ответно светится душа.
ВЕРНУ Я... Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, 37
От Суздаля до Ленинграда От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног... Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревнуя, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.
* * * Приемлю удар за ударом, Слабею и падаю я. Последний от неба подарок — Любовь золотая твоя. Твоя золотистая кожа. Твои голубые глаза, Тобой припасенное ложе, Твоя на прощанье слеза. Недаром мы вместе, недаром, Пустой болтовне прекословь! Но вдруг не подарок, а кара Твоя молодая любовь? И послана ты в наказанье, Когда обрывается нить, Чтоб было острее страданье С земли от тебя уходить? 39
БЛАГОДАРСТВУЙТЕ, СУДАРЫНЯ Не ходить путями старыми, Новых вовсе не торить. Благодарствуйте, сударыня,— Буду нынче говорить. Все, что было нам подарено, Утекает как вода, Благодарствуйте, сударыня, За последние года. Сколько свету разбазарено, Догорают угольки. Благодарствуйте, сударыня, За последние деньки. Доставалась как в угаре нам Радость девичьей красы. Благодарствуйте, сударыня, За последние часы. Вот уже косой ударено, Покачнулась трын-трава.
Благодарствуйте, сударыня, За последние слова. Никнет пламя, меркнет зарево, Опускается стекло. Благодарствуйте, сударыня, За последнее тепло. Было много мне подарено: Север, Запад, Юг, Восток. Благодарствуйте, сударыня, За последний лепесток. Благодарствуйте и царствуйте, Вспоминайте иногда. Даже это «благодарствуйте» Утекает как вода.
* * * Захотелось Быть, быть, быть. Через море Плыть, плыть, плыть. Через горы Вверх, вверх, вверх. Через души Всех, всех, всех. Захотелось лет, лет, лет. На пороше След, след, след. На сирени Цвет, цвет, цвет. От любимой Свет, свет, свет. Захотелось Петь, петь, петь, Чтобы в горле Медь, медь, медь,
Чтобы в песне Боль, боль, боль, Чтобы в жизни Бой, бой, бой. Захотелось Стать, стать, стать. Против кривды Встать, встать, встать. Сбросить тяжесть С плеч, с плеч, с плеч, Обнажая Меч, меч, меч. Захотелось Сметь, сметь, сметь... За плечами Смерть, смерть, смерть.
* * * Греми, вдохновенная лира, О том сокровенном звеня, Что лучшая женщина мира Три года любила меня. Она подошла, молодая, В глаза посмотрела, светла, И тихо сказала: «Я знаю, Зачем я к тебе подошла. Я буду единственной милой, Обняв, уведя, заслоня...» О, лучшая женщина мира Три года любила меня. Сияли от неба до моря То золото, то синева, Леса в листопадном уборе, Цветущая летом трава. Мне жизнь кладовые открыла, Сокровища блещут маня, 44
Ведь лучшая женщина мира Три года любила меня. И время от ласки до ласки Рекой полноводной текло, И бремя от сказки до сказки Нести было не тяжело. В разгаре обильного пира Мы пьем, о разлуке не мня... Так лучшая женщина мира Три года любила меня. Меня ощущением силы Всегда наполняла она, И столько тепла приносила — Ни ночь, ни зима не страшна. — Не бойся,— она говорила,— Ты самого черного дня... — Да, лучшая женщина мира Три года любила меня. И радость моя и победа Как перед падением взлет... Ударили грозы и беды, Похмелье, увы, настает. Бреду я понуро и сиро, Вокруг ни былья, ни огня... Но лучшая женщина мира Три года любила меня!
Не три сумасшедшие ночи, Не три золотые денька... Так пусть не бросается в очи Ни звездочки, ни огонька, Замкнулась душа, схоронила, До слова, до жеста храня, Как лучшая женщина мира Три года любила меня.
* * * Сыплет небо порошею На цветы, на зарю. «Помни только хорошее»,— Я тебе говорю. Сыплет небо порошею, Все пути хороня. Помни только хорошее Про себя и меня. Сыплет небо порошею, Допиваем вино. Помни только хорошее Все равно, все равно. Время мчится непрошено, Мы уходим скорбя. Помни только хорошее, Заклинаю тебя. Помни только хорошее... Скрежеща и круша, 47
Жизни мелкое крошево Перемелет душа. Не легко и не весело, Но веленью верна, Жизни вязкое месиво Пересилит она. И омоется молодо, И останется в ней Только чистое золото Отсветившихся дней. Сыплет небо порошею, Затемняясь, рябя. Помню только хорошее Про себя и тебя. Сыплет небо порошею, Обнажается дно. Помню только хорошее, Дорогое одно. Сыплет небо порошею, Не дотянешь руки. Помню только хорошее Я всему вопреки. В снежной ветреной замети Темнота, темнота. Остаешься ты в памяти И светла и чиста.
Оглянусь на хорошую На последнем краю — Светишь в зарослях прошлого Словно Ева в раю.
И ПРЕЖДЕ ЧЕМ... Жизнь как война. Я получил раненье. Смертельное. На то и есть солдат. Уйдут вперед остатки поколенья, Я упаду, откинувшись назад. Я упаду, Без удальства и гнева Приемля свой назначенный черед, Как шаг назад упал товарищ слева, Как через шаг и справа упадет. Упорный гул слабеет в отдаленье, То жизни гул спадает, словно груз, И странно мне в последние мгновенья, Что я к нему никак не отношусь. Лесок, тропинка, речка, дом, деревня, Букварь, тетрадь, доска, карандаши, Цветы и пчелы, птицы и деревья, И теплый дождь в сиреневой глуши, 50
Зима, в печи трещащие поленья, В июле земляника возле пня, Босой ступни к земле прикосновенье, И ржавый гвоздь, чем проткнута ступня, Грибы, мальчишки, книги и рогатки, Семестр, зачет, каникулы, прогул, Станки, продмаги, рельсы и палатки, Рычанье, скрежет, содроганье, гул, Заборы, шахты, проходные трубы, Собранья, общежития, табак, Глаза, улыбки, стиснутые губы (Теперь уже целуются не так), Озноб, стихи, редакции, поэты, Троллейбусы, афиши, вечера, Гомер, Шекспир, симфонии, балеты, Бесплоднейшие споры до утра, Шум городов и лестничные клетки, Бухарский зной и празднества грузин, Настольный свет, снотворные таблетки, Гриппозный жар и сульфодимезин, Стада коров, стреноженные кони, Моих детей живые голоса, Музеи, храмы, древние иконы, Испорченные реки и леса, Парижи, Вены, Лондоны, тираны, Гостиницы, приемы, телефон, Бифштексы с кровью, коньяки, бананы, Морской прибой и колокольный звон, 51
В ночах любовных женские стенанья, Базары, лыжи, шахматы, кино, Все ликованья, но и все страданья, Полеты ввысь и паданье на дно, Авансы, книги, критики и темы, Газеты утром, золото, свинец, Китай, ближневосточные проблемы, Судьба моей России, наконец, И даже ты с горячим длинным телом, Во всем величье женской красоты, Что страсть одну взяла себе уделом, Ты, воплощенье плоти, даже ты, Весь мир вещей, эмоций и событий, Далеких планов, нынешних забот, Слепых поползновений и наитий, Меня крутивший как водоворот, Весь этот мир туманится как небыль, Слабеет в отдаленье жизни бой. Мы остаемся только — я и небо, Я на земле, а небо надо мной. И прежде чем погаснет свет сознанья В моих глазах, Успеть бы только мне С ко мне склоненным ликом мирозданья Хоть миг один побыть наедине.
голос (Из П. Боцу) За горем горе, словно злые птицы, А за напастью — новая напасть... Что было делать, чтобы защититься? За что держаться, чтобы не упасть? Все неудачи, беды, невезенья Со всех сторон валились на меня. Когда летят тяжелые каменья, Слаба моя сердечная броня. И я, закрывши голову руками, Уже смирился с тем, что сокрушен. И упаду. И самый главный камень Уже летел, последним будет он. Вдруг голос твой средь грохота и треска — Струна, волна, росинка и кристалл... Я встрепенулся, выпрямился резко, И страшный камень мимо просвистал.
ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ I Сыплется песок в часах песочных. Струйка, право, тоньше волоска. Над ее мерцаньем худосочным Масса, Толща плотного песка. Я бы счел задачей невозможной Счет песку, как мелкая пыльца. Этой струйкой, право же, ничтожной, Век ему не вытечь до конца. Он еще пока незыблем явно За стеклом в футляре и в руке. Но уже ворончатая ямка Появилась сверху на песке. Сыплются песчинки — вот причина, Льются в бездну нижнего стекла. Только это вовсе не песчинки, Глядь-поглядь, минута утекла!
Исчезают, падают мгновенья, Что бы ты ни делал, все равно. Жутко-беспрерывного теченья Никому замедлить не дано. Ты в кино, на пляже, на охоте, В шахматы играешь, пиво пьешь, Спишь и ешь... Они всегда в работе. Ни одно обратно не вернешь. Жизнь течет. То лег, а то проснулся. Пишешь. Любишь. Голоден и сыт. Чуть забылся, только отвернулся — Года нет! Работают часы. Остановишь? Спрячешь? Черта в стуле! Плачь не плачь, не сделать ничего. Бездной вниз часы перевернули В день и час- рожденья твоего. II Поезду кажется, что земные пейзажи Мчатся мимо него, Скользят за окнами, Плывут, содрогаются и летят. Убегают в безвозвратное прошлое, Так что кустик каждый Никакими силами не вернешь назад. Песчинкам в песочных часах представляется, Что стеклянные стенки Все время несутся куда-то вверх, 55
Словно ткется бесконечная нить. Утекают, Ускользают, И никакими силами Их невозможно остановить. Нам, на земле живущим, кажется, Что движется время. Иногда ползет, Плетется, Тянется, Едва ли не останавливается, Иногда летит на всех парусах. В зависимости от того, Что мы делаем сами, Мы — Поезда, идущие через земные пейзажи, Мы — Песчинки, сыплющиеся в песочных часах.
СУДЬБЫ
ОНА ЕЩЕ О ХИМИИ СВОЕЙ... — Чем вы занимаетесь? — Химией. — Как ваша фамилия? — Муромцева. * На следующий день, 13 ноября, я, как обычно, работала над чем-то по органической химии. Стояла у вытяжного шкафа. Меня вызвали к телефону... Я услышала голос Бунина. * В пятницу 1 декабря, возвратившись из лаборатории раньше обыкновенного, я нашла у себя на письменном столе несколько книг Бунина. В. Н. Бунина. «Беседы с памятью» Она еще о химии своей... Не ведает (о, милая наивность!), Что в звездах все уже переменилось — Он ей звонит, он книги носит ей.
Он в моде, в славе. Принят и обласкан, И вхож во все московские дома. Им угощают. Только мать с опаской Глядит на дочкин с Буниным роман. Жуир. Красавчик. Донжуан. Сластена. Уж был женат и брошена жена. Перчатки, трость. Небрежно и влюбленно. Свежайших устриц! Белого вина! Она еще куда-то в длинном платье Спешит, походкой девичьей скользя. О женщина, оставь свои занятья — Иная уготована стезя. Она еще о химии лепечет. Шкаф вытяжной. Пробирки. Кислота. Но крест чугунный лег уже на плечи... Ну, хорошо. Пока что — тень креста. Пока еще святая Палестина, Борт корабля, каюта, зеркала. Свободный брак. Пускай смеются в спину. Над Средиземным морем ночи мгла. Как все легко, доступно. Мать смирилась. А он красив, талантлив и умен. Чтоб это длилось, длилось, длилось, длилось, Чтоб только он, навеки только он! Что ж, так и будет. То есть, даже ближе И дольше, чем дерзала бы мечта. В голодном и нетопленном Париже — Вот где любовь воистину свята!
Париж-то сыт, да проголодь в Париже Растянется на много, много лет, Где друг ее уж тем одним унижен, Что Бунин он — прозаик и поэт. Ну а пока — извозчик, стерлядь, вина. Он наклонился. Что-то шепчет ей. Московский снег. В неведенье наивном Она пока— о химии своей...
ЛОЗУНГИ ЖАННЫ Д’АРК Звучал с непонятной силой Лозунг ее простой: За свободу Франции милой, Кто любит меня — за мной! Драпают пешие воины, Смешался конников строй, А она говорит спокойно: Кто любит меня — за мной! Знамя подъемлет белое, Его над собой неся, Как будто идет за девою Сзади Франция вся. Истерзана милая Франция, Проигран за боем бой. Уже бесполезно драться... Кто любит меня — за мной! Шестнадцати лет девчонка, Носительница огня, Сменила свою юбчонку На латы, меч и коня.
Свершая святое дело, За ударом неся удар, Едет нежная дева, Железная Жанна д’Арк. В стане британцев паника, В стане британцев вой, Она поднимается — ранена: Кто любит меня — за мной! Конечно, мне лучше было бы Цветы собирать в лесу. Но гибнет Франция милая, И Францию я спасу. Девчонка я, мне бы все же — Жених, ребятишки, дом. Но если не я, то кто же? Если не я — никто. Хрупка я, но бог поможет, Дух укрепляя мой. Если не я, то кто же? Кто любит меня — за мной! В чем силы ее источник, Загадка не решена. Но все исполнилось в точности, Как сказала она. 63
Победа — ее награда. Как молния меч сверкал. С Орлеана снята осада, Коронован в соборе Карл. А дальше? Позор мужчинам. Людям стыд и позор. Суд заседает чинно, В Руане горит костер. Британцы или бургундцы, Епископы или князья, Девчонку мучить? Безумцы! Отвагу судить? Нельзя! А что же Франция милая? Где же она была? С легкостью изменила, Походя предала. И Карл, коронованный Жанной, Где же тогда он был? Король, как это ни странно, Первым руки умыл. А эти зеваки, толпы Вокруг костра на ветру, Почему не бросились, чтобы Спасти из огня сестру? Конечно, каре, охрана, Войско во всей красе. Но если бы ради Жанны Бросились сразу все?
В больших городах и малых, В селах и деревнях, В харчевнях и пышных залах, Пешими, на конях? Трусы? Рабы обмана? Горем сердца полны? Не вас ли спасала Жанна, Бросаясь в костер войны? Люди, сделайте милость, Пока не померк еще взор. Одна за всех — получилось. Все за одну... позор! Вечером под золою Нашли в углях палачи Сердце ее как живое, Только что не стучит. Сердце бросили в Сену, Чтобы стереть и след. С тех пор прошло постепенно Полтысячи с лишним лет. Слава ее окрепла. И там, где в беде народ, Дева встает из пепла, На помощь она идет. Тогда всех других дороже Лозунг, зовущий в бой: Если не я, то кто же? Кто любит меня — за мной!
НЕГЛИНКА Пусть не размашисто, не длинно, Но все же в птичьих голосах, Текла себе река Неглинка В зеленых, смешанных лесах. Там дуб, там ель, там кустик тала Гляделись в воду без труда. Когда ж сосна преобладала, То медной делалась вода. В ней, розоватой на закате, Все было видно до земли — И голавли на перекате, И пескаришки на мели. Смыкались над водой вершины И создавали мрак и тень. Зато фонарики кувшинок Светили ярко целый день. Стрела щуренка из засады, Коряги, заросли осок,
Стрекозы в радужных нарядах, В дрожащих зайчиках песок, Да пена белая, как вата, Да птичьи мелкие следы, А там, где глина красновата, Свисали корни до воды. То звезды высыпят над нею, То синим куполом — зенит. То тихим омутом темнеет, А то по камушкам звенит. Так и жила себе Неглинка, Не знала горя на веку, Текла неторопко, не длинно, Впадая в большую реку. И не ждала б судьба лихая Речонку с мохом и травой, Когда бы та река другая Не оказалась вдруг Москвой. Где цвет черемухи душистой, Где блики утренней зари? Где отраженный месяц чистый, Где соловьи, где пескари? Домов кирпичные громады, Земля асфальтом залита, Машины, вывески, ограды, Киоски, рынок, суета.
И только улица Неглинка Напомнит вам наверняка, Что по преданиям старинным Когда-то здесь текла река. Текла, была и — ни приметы, Ни берегов, ни дна, увы. Ну что ж, была, а нынче нету Среди разросшейся Москвы. Как и стогов нет на Остоженке, А на Садовом нет садов, Как нет Соломенной сторожки, От рощи Марьиной следов. Где Сивцев Вражек, долы, горы, Полянки, мох и топь болот? Где сосны сумрачного бора У Боровицких — в Кремль — ворот? Растет Москва, никто не ропщет. Преобразуют мир века. Но речь одна — сады и рощи, Другая речь, когда — река. 68 Однажды, идя по Трубной площади, я увидел, что открыты большие железные люки, около которых стоят грузовики, наполненные снегом. Грузовик за грузовиком сваливали снег, как в бездонную пропасть. Мне стало интересно, куда снег девается, и я подошел, В темной глубине, в тесных осклизлых стенах, бурля и как бы радуясь мгновенному просвету открытых люков, быстро неслась вода. Она подхватывала глыбы грязного городского снега, тотчас размывала и уносила его.
— Что это? — спросил я у рабочих, занятых снегом. — Как что? Река Неглинка. В другой раз, в июле, на центр Москвы обрушился светлый ливень. Ручьи мчались вдоль тротуаров, становясь все обильнее. Вдруг, на той же Трубной площади, на месте как бы взорвавшихся люков, вздыбились большие бугры воды. Площадь превратилась в натуральное озеро. Теперь мне не надо уж было спрашивать, я знал, что это вырвалась из подземного заключения к летнему небу, к ливню река Неглинка. Так дважды я убедился, что даже такой город, как Москва, не может окончательно умертвить маленькую речушку, что, загнанная под землю, придавленная навалившимся на нее многомиллионным городом, она все-таки жива, и в то время, как мы проезжаем по Москве в троллейбусах и такси (когда спим — тоже), под нами бьется, как жилка, как слабенький пульс земли, вечная и живая струя реки. Шумит великая столица, Шуршит машинами над ней. И что же ей, Неглинке, снится Среди подземных кирпичей? Кувшинки, синие стрекозы, Чуть розоватый свет зари? Луга, песчаные откосы И на быстринке пескари? Весной лихое половодье, Июль в цветах, январь во льду? Хоть в берегах, да на свободе, Хоть под уклон, да на виду? 69
Или мечтает, может статься, И видит, словно наяву, Как лет мильонов через двадцать Она переживет Москву? Как расточатся по крупинке Асфальт, чугун, кирпич, гранит И будет у реки Неглинки Опять речной привычный вид? Леса вокруг. Свежо. Светает. Природа в вечной кутерьме... Что ж, время есть. Пускай мечтает. А что ей делать там, во тьме?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4