растом пристрастия к Пушкину возрастают и крепнут, что любовь к Лермонтову порывистее, острее, жарче, а к Пушкину ровнее, зато прочнее. Где-то я слышал также сравнение поэзии (и самого явления) Пушкина с полноводной равнинной рекой, а поэзии Лермонтова — с горной рекой, стесненной скалистыми берегами. Ну, скажем, Волга и Терек. Конечно, все тут очень условно, но если на время и принять этот образ, то есть если и сравнить поэзию и бурную духовную жизнь Лермонтова с горнокипящим потоком, то нельзя было бы не предвидеть, что только временно этот поток горный, что вот-вот он вырвется из теснин и что в дальнейшем ждет его величественное равнинное, хотя и по-прежнему могучее полноводное течение. Не вина Лермонтова, что это не успело произойти. Однако вернемся к лирике Лермонтова. Мы остановились на том, что Лермонтов жил со смутным воспоминанием чего-то прекрасного, почти божественного, соотнося с этим образом все, что встречалось на жизненном пути, и все отбрасывая прочь. Однако не все. Каждый, кто внимательно прочитал бы Лермонтова, и стихи, и «Героя нашего времени», и «Вадима», и «Княгиню Литовскую», и поэмы, мог бы прийти к безошибочному выводу, что через всю свою жизнь поэт пронес одну-единственную, огромную, неизменную, глубокую любовь к одной женщине. Конечно, были светские встречи, были увлечения, были стихи в альбомы, стихи с посвящениями многим женщинам. Была Анна Столыпина, была Катенька Сушкова, была Щербатова, он и не скрывал их имен, так и писал над стихами: «Кн. Марье Алексеевне Щербатовой», «Александре Осиповне Смирновой», «Гр. К. Воронцовой-Дашковой», «К Гр. Э. К. Мусиной-Пушкиной», «Марье Павловне Соломирской», «Графине Ростопчиной» и т. д. и т. д . Но есть множество стихов, когда они и не посвящены как будто никому и в то же время мы чувствуем, видим, что у них есть таинственный адресат. Скажем «Сон» или «Валерик». Либо над стихами стоит одна только буква «К», а дальше идут три звездочки. Очевидно, что поэт обращается к любимому, более того, любящему человеку, близкому, полностью понимающему его, дорогому, но в то же самое время далекому, можно сказать — недоступному. Она, эта женщина, более всех других отвечала тому смутному, лазурному, небесному, что жило в душе поэта и что он ревностно оберегал от прикосновения чужих рук, взглядов и даже чувств. Одной ей он мог бы отдать всю душу, с одной ею мог бы вспомнить то, что старался вспомнить всю жизнь, она одна, короче говоря, отвечала его душевному чистому идеалу. Но никогда и ни разу любящий поэт не обмолвился, ни одним словом не выдал имени любимой, а потом ее родные, зная о взаимной страсти двух молодых людей, крепко хранили секрет. Лучший пока что биограф Лермонтова Павел Висковатый пишет: «Изучая жизнь Лермонтова, я давно пришел к убеждению, что над ним господствовала глубокая и потому 25
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4