щую армию, но для офицера это вовсе нельзя считать невзгодой или несчастьем, на то ведь и офицер, чтобы воевать. Кто не воевал в России, начиная с древнейших времен? И только что, только что отгремело Бородино. Дуэль с де-Барантом? Но дуэли тогда были обыкновенны. Посмотрите — что ни роман тогда, то и дуэль. Онегин с Ленским, Печорин с Грушницким, Пьер Безухов с Долоховым, «Вешние воды» и так вплоть до чеховской повести «Дуэль». Грибоедову тоже на дуэли прострелили мизинец. Нет, никак нельзя сказать, что жизнь Лермонтова с внешней стороны была полна невзгод (у декабристов и у их жен невзгод было больше), нельзя сказать, что жизнь Лермонтова с внешней стороны была по-особенному бурной (у Толстого-Американца с его заморскими приключениями, с десятками дуэлей и крупной картежной игрой она была бурнее). Лермонтов не голодал в молодости, как Некрасов, не стоял под расстрелом и не ссылался на каторгу, как Достоевский, не разжаловался в солдаты, как Полежаев, не жил в вынужденной эмиграции, как Герцен, не чах от туберкулеза, как Белинский. Просто он с его характером, темпераментом, его душой и талантом, с его масштабностью, что ли, если употребить современное наше выражение, не вписывался в окружающую его действительность: ни в школу юнкеров, ни в светские балы с их дежурными разговорами. Он мог бы вписаться только в русскую литературу и был на прямом и верном пути к этому, но не успел. Он стал русской литературой, и литература стала им, Лермонтовым, уже после его смерти. И если, скажем, обед у Погодина в честь Гоголевских именин (9 мая по старому стилю) и Гоголь захотел собрать своих друзей и знакомых, то на этом обеде были С. Т. Аксаков, его сын Константин, И. С. Тургенев, Самарин, П. А. Вяземский, Шевырев, Лермонтов, Дмитриев, Загоскин... Позже приехала Е. М. Хомякова, жена А. Г. Хомякова. Следовательно, и Хомяков тоже был в саду у Погодина. Лермонтов читал имениннику и всем собравшимся отрывок из поэмы «Мцыри», и, говорят, прекрасно читал. Конечно, Гоголь был средоточием общества, собравшегося в саду у Погодина, а Лермонтов лишь присутствовал. Однако присутствовал, и — добавим от себя — не случайно и не случайно именно в этом кругу людей. Конечно, было бы смешно Лермонтова — с его ранним байронизмом, с его романтизмом во всяком случае, с его романтизацией Наполеона, с его ощущением шотландской струи в своей родословной, с его любовью к Кавказу и вообще Востоку, с его широтой взгляда на мир — было бы смешно, говорим, вставлять его в рамку известного московского кружка или даже течения. Но что-то сближало же его с перечисленными людьми и со всем, что за ними стояло. Лермонтов был глубоко народен уже в самых ранних проявлениях своего гения, можно было б сказать, что народность он всосал вместе с молоком матери, но в том-то и дело, что у него была кормилица — 22
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4