слова, а дело, твердость, цель, тотчас бросается и уезжает с ним на край света, где оба и гибнут. Ну так ведь он — болгарин. Я считаю, что и эта особенность — эта женская активность и энергия — тоже подсмотрена и угадана очень точно. Даже и теперь, в наши как будто беспроблемные дни, посмотрите внимательно: в концерте, на спектакле, в каком-нибудь другом многолюдном интерьере, всюду, где есть духовное начало, три четверти собравшихся (а то и больше) составляют женщины. Когда вспоминаешь все написанное Тургеневым и думаешь о нем как об огромном национальном и социальном явлении, приходит крайне необходимая мысль о целостности и цельности народа как единого и в конечном счете нерасторжимого организма. В одном месте эта мысль выражена у Тургенева, как говорится, черным по белому. Разговаривают Елена Николаевна Стахова и Дмитрий Инсаров. — Вы очень любите свою родину? — произнесла она робко. — Это еще не известно... Вот когда кто-нибудь из нас умрет за нее, тогда можно будет сказать, что он ее любил... Люблю ли я свою родину? Что же другое можно любить на земле? Что одно неизменно, что выше всех сомнений, чему нельзя не верить после бога? И когда эта родина нуждается в тебе... Заметьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии и я — мы желаем одного и того же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность и крепость! Это ведь било и по той ложной идее, что вот, мол, мужики в лаптях — это народ (и надо идти в народ, переодевшись в лапти), а Пушкин, Гоголь, Толстой, Глинка, Венецианов, генералиссимус Суворов, фельдмаршал Кутузов, Некрасов, Белинский, Герцен, сам Тургенев в конце концов вроде уж и не русский народ. Отсюда шла и определенная широта взглядов Ивана Сергеевича, вернее сказать, отсутствие узости и того, что мы теперь, возможно, назвали бы «групповщиной». Известно, Герцен был западником (каковым ц Тургенев считал себя), Аксаковы же все были «славянофилами». И вот Тургенев говорит Герцену: «В России я уговаривал старика Аксакова продолжить свои мемуары — а здесь — тебя. И это не так противоположно, как кажется с первого взгляда. И его и твои мемуары — правдивая картина русской жизни, только на двух ее концах и с двух различных точек зрения, но земля наша не только велика и обильна,— она широка — и обнимает многое, что кажется чуждым друг другу». Да вот сейчас, когда прошло сто лет со дня смерти Тургенева, скажите нам, что мы с ним (с Некрасовым, Достоевским, Толстым, Блоком, Есениным), равно как и с последним нищим (слава богу, нищих не стало на Руси), не принадлежим к единому целому, не составляем единого целого,— так ведь это же не просто трагедия, это духовная и гражданская смерть! Но уроки Тургенева на этом еще не кончились. 16
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4