смотрела на меня, и в ее черных, обведенных коричневым глазах почудилась настороженность. Яков Яковлевич сослался на необходимость сбегать на завод и оставил меня одного с матерью Оксаны. Женщина как бы не обращала на меня никакого внимания. Она в сенях делала что-то по хозяйству, кажется, перебирала ягоды на варенье. — А вы, значит, Гога? —вдруг спросила она, мне показалось, прямо из сеней. Не подняв головы, я увидел, что она стоит на пороге. — Гога. Почему узнали? — Чай, я все-таки мать. Долго же вы собирались навестить Оксану. — Завихрения жизни. — Вам виднее, вы человек высокий. — Выше колокольни. Женщина поставила на стол три тарелки пирожков и самовар. — Давайте чаевничать. Ешьте пироги. Эти с черникой, эти с малиной, эти с черной смородиной. Иль, может, холодного молока вместо чаю? Жарко теперь. Давайте холодного молока. Я все косил глазами на темно-синий жакетик, висевший на стуле. На лацкане горела крохотная, но яркая-яркая рубиновая звездочка, как если бы искорка от костра опустилась на лацкан. — Звездочку признали? — Признал. — Давнишняя звездочка... Некоторое время мы молчали. —- Она после техникума в мастерских стала работать и проработала там всю войну. Вас, парней, конечно, никого нет. Хоть бы кто-нибудь письмо написал. (Черные глаза впились в меня, сидящего напротив). Так, мол, и так, после войны вернемся... Поскучала она, покручинилась... Яков вернулся самый первый. Он не вернулся, правда, а в отпуск приехал. Ну, это все равно. С приездом —вечеринка. Кое-кто из техникумов- ских, все больше девушки. Потом опять вечеринка. Это мне сестра рассказывала, то есть тетка ее. Она ведь у сестры жила во Владимире. Ну, значит, кино, танцы. Отпуск у Якова короткий —все надо успеть. Поколебалась она —скрывать нечего. А к концу отпуска расписались, да и в Румынию. Да вы пирожки-то ешьте, с черникой вот, с черной смородиной... А у вас, что же, семья? — Семья. 22
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4