Владимир СОЛОУХИН НЕ ПРЯЧЬТЕСЬ ОТ ДОЖДЯ ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА» МОСКВА
НЕ ПРЯЧЬТЕСЬ ОТ ДОЖДЯ Издательство «ПРАВДА» Москва. 1967 БИБЛИОТЕКА «ОГОНЕК» № 9 Владимир СОЛОУХИН С Т И X И
Владимир СОЛОУХИН Владимир Алексеевич Солоухин родился 14 июня 1924 года в селе Алепине, Владимирской области, в семье крестьянина. Окончил механический техникум во Владимире в 1942 году с дипломом техника-технолога по инструментальному производству. С августа 1942 года по июнь 1946 года служил в рядах Советской Армии. После демобилизации учился в Литературном институте имени А. М. Горького и окончил его в 1951 году. В. Солоухин — автор книг стихов «Дождь в степи», «Разрыв- трава», «Ручьи на асфальте», «Колодец», «Журавлиха», «Как выпить солнце», «Имеющий в руках цветы», «Жить на земле». Им написаны книги очерков: «За синь-морями», «Золотое дно», «Степная быль», «Ветер странствий», «Открытки из Вьетнама», «Времена года», «Славянская тетрадь»; лирические повести: «Владимирские проселки», «Капля росы.»; роман «Мать- мачеха»; сборники рассказов «Свидание в Вязниках» и «Зимний день» (готовится к изданию), а также «Письма из Русского музея».
ЗДРАВСТВУЙТЕ Мне навстречу попалась крестьянка, Пожилая, Вся в платках (даже сзади крест-накрест). Пропуская ее по тропинке, я в сторону резко шагнул, По колено увязнув в снегу. — Здравствуйте,— Поклонившись, мы друг другу сказали, Хоть были совсем незнакомы. — Здравствуйте! Что особого тем мы друг другу сказали? Просто «здравствуйте», больше ведь мы ничего не сказали. Отчего же на капельку солнца прибавилось в мире? Отчего же на капельку счастья прибавилось в мире? Отчего же на капельку радостней сделалась жизнь? — Здравствуйте! — был ведь когда-то обычай такой, Мы его в городах потеряли, Потому что нельзя ж перекланяться всем, Кто ходит по улице Горького, В ГУМе толпится И даже кто вместе с тобой приходит в театр на спектакль. — Здравствуйте! Был ведь, был ведь прекрасный обычай у русских Поклониться друг другу при встрече (Хотя бы совсем незнакомы) И «здравствуйте» тихо сказать. «Здравствуйте! — то есть будьте в хорошем здоровье, Это главное в жизни. Я вам главного, лучшего в жизни желаю. — Здравствуйте! Я вас встретил впервые, Но я человек, и вы человек — Мы люди на этой земле. Поклонимся же друг другу при встрече И тропинку друг другу уступим
(Если даже там снег, Если даже там грязь по колено). — Здравствуйте, Как я рад, Что могу вам это сказать! СЧАСТЬЕ Ах, мечтатели мы! Мало было нам розовой розы, Сотворили, придумали, вывели наугад Белых, чайных, махровых, Багровых, янтарных и черных, Желтых, словно лимон, И пурпурных, как летний закат. Мало! Здесь подбираемся к сути мы, К человеческой сути, что скромно зовется мечтой. Мусор — белые розы, Черные розы — убожество, Хорошо бы добиться, Чтоб роза была Голубой! Что за мех горностай! Белый снег (королевские мантии!), Драгоценному камню подобен блистательный мех. А мечтатель уходит в тайгу, Сорок лет он мечтает и мается, Ни в собольем дыму, Ни в сивушном бреду, Ни в семейном ладу не находит утех. Сорок лет он бежит по следам невозможного зверя. Ты ему не перечь. И мечтать ты ему не мешай. — Понимаешь, браток, За десятым хребтом Есть одно потайное ущелье, Там-то он и живет. — Кто же? — Розовый горностай! Нам реальность претит. Все за смутным, за сказочным тянемся.
Как закаты красны, Сколько золота бьет из-за туч. А чудак говорит: — Это что? Раз в сто лет на закате случается, Появляется в небе Зеленый Сверкающий луч! Вот бы выпало счастье... Ан нет же... Так в чем оно, счастье? Неужели не счастье ходить по земле босиком, Видеть белой ромашку, А солнышко на небе красным, И чтоб хлеб, а не писаный пряник, Не заморским напиться вином, А коровьим парным молоком! Но... Мечтатели мы. Вот опять он пошел по тропинке, Обуянный мечтой. И мечтать ты ему не мешай. Сухаришки в мешке. В ружьеце притаились дробинки. Где-то ждет его розовый, Розовый горностай! СОЛНЦЕ Солнце разлито поровну, Вернее, по справедливости, Вернее, по стольку разлито, Кто сколько способен взять: В травинку и прутик — поменьше, В большое дерево — больше, В огромное дерево — много. Спит, затаившись до времени: смотришь, а не видать. Голыми руками можно его потрогать. Не боясь слепоты и ожога. Солнце умеет работать. Солнце умеет спать. Но в темные зимние ночи, Когда не только что солнца — Звезды не найдешь во вселенной И, кажется, нет управы 5
На лютый холод и мрак, Веселое летнее солнце выскакивает из полена И поднимает немедленно Трепещущий огненный флаг! Солнце разлито поровну, Вернее, по справедливости, Вернее, по стольку разлито, Кто сколько способен взять. В одного человека — поменьше, В другого — гораздо больше, А в некоторых — очень много. Спит, затаившись до времени. Можно руку смело пожать Этим людям, Не надевая брезентовой рукавицы, Не ощутив на ладони ожога (Женщины их даже целуют, В общем-то не обжигая губ). А они прощаются с женщинами и уходят своей дорогой, Но в минуты, Когда не только что солнца — Звезды не найдешь вокруг, Когда людям в потемках становится страшно и зябко, Вдруг появляется свет. Вдруг появляется пламя, разгорается постепенно, но ярко. Люди глядят, удивляются, Сходятся, улыбаются, Руке подавая руку, Приветом, встречая привет. Солнце спрятано в каждом! Надо лишь вовремя вспыхнуть, Не боясь, что окажется мало Вселенского в сердце огня. Я видел, как от травинки Загоралась соседняя ветка, А от этой ветки — другая, А потом принималось дерево, А потом занималось зарево, И было светлее дня! 6
В тебе есть капелька солнца (допустим, что ты травинка). Отдай ее, вспыхни весело, Дерево пламенем тронь. Быть может, оно загорится (хоть ты не увидишь этого, Поскольку отдашь свою капельку, Золотую свою огневинку). Все умирает в мире. Все на земле сгорает. Все превращается в пепел. Бессмертен только огонь! 1960 ВЕТЛА Ветле, Что за картофельным загоном, Из всех деревьев нашего села Не повезло: Устроили там свалку. Ну да, во-первых, неизвестно чья, И кто и для чего ее сажал там — Не знаем, Если вкруг других Вполне домашних и вполне приличных ветел Всегда разметено и чисто, как в избе, То там, у бесхозяйственной ветлы, Навалено неведомо чего. Несут туда железные обрезки, Несут туда калоши и ботинки, Что, значит, никуда уж не годны (Когда б хоть чуть годились, не несли бы), Издохнет кошка — выбросят к ветле. Так окружили бедную ветлу Рваньем тряпичным, падалью кошачьей, Что лучше уж сторонкой обойти. А между тем, когда приходит май, Она, в грязи увязнув по колени, Вдруг начинает тихо золотеть. Ей наплевать на рваные калоши. На банки на консервные, на ветошь, Она цветет, как все земные сестры Ее цветут, Застенчивым цветеньем, 2
Чистейшими, невинными цветами, Их первозданно солнцу открывая. И светится. И пахнет медом вся. И между прочим, пчелы к ней летают, На мусор у подножья не взирая, И людям, что деревья обижают, Прозрачный мед с цветов ее неся, 1960 ОБИЖЕННАЯ ДЕВОЧКА Я наблюдал с высокого холма, Как лугом, потонувшим в майском солнце, Шли в школу дети. Четверо мальчишек. И с ними рядом девочка одна. Ее опрятный фартучек так ярко (Как бы большая свежая ромашка) Светился средь весенней желтизны! • И вот они обидели ромашку. Забрызгали ее водой из лужи, Наляпали на фартук грязных пятен И довели до горьких-горьких слез. Она от них отстала, повернулась И потихоньку побрела домой. Светило солнце. Жаворонки пели. Земля дышала утренним теплом. Но шла девчонка, солнышка не видя, Не слыша пенья жаворонка в небе. Тепла земли не чувствуя на коже, Добра земли не слыша под ногой. Обида злая черною заслонкой Все от нее мгновенно заслонила, И только горечь, только чернота Кипели в добром маленьком сердечке. О зло людское! Как бы мне придумать С тобой сразиться в страшном поединке, Чтоб изрубить твои глухие корни, Чтоб истребить твое глухое семя,
Чтобы убить твое глухое сердце, . Наполненное мерзостью и смрадом. Ты солнце застишь! Как убить тебя? 1960 ЯБЛОКО Я убежден, что Исаак Ньютон То яблоко, которое открыло Ему закон земного тяготенья, Что он его В конечном счете съел. То яблоко — дитя Земли и Солнца —* Родилось, Выросло из завязи, Созрело (А перед этим пчелы прилетели, И дождь прошел, и теплый ветер дул) Не столько для того, чтобы упасть И доказать движеньем по прямой, Что тяготенье вправду существует, Но главным образом, чтоб стать красивым, сладким, И сочным, и прохладным, и большим, Чтобы его, любуясь, разломили, И аромат услышали, И сладость Вкусили чутким человечьим ртом. 1960 ЧТОБЫ ДЕРЕВО НАЧАЛО ПЕТЬ... Что же нужно, чтобы дерево начало петь? О, поверьте, для этого нужно немало условий, Если даже его древесина красна и звонка, как медь. Допустим, Что деревце проросло сквозь тяжелую, плотную сырость суглинка.
Но корова пройдет — слизнет языком, Пешеход пройдет — разомнет каблуком, Потому что деревце, растущее рядом с цветком, Само как тоненькая и жиденькая травинка. Как будущий Паганини Или будущий Моцарт был похож На своих однолетних сверстников, Будущих лавочников, монахов или матросов, Так оно похоже на соседний пырей, Так оно соседней былинки слабей, Никто не поверит, что тень от его ветвей Накроет тысячи трав, широко раскинувшись по откосу. Опасно Все время жить вровень с травой, Которую могут скосить Косари. Но гораздо опасней Подняться над травами двухметровым ростом. Срубит мужик, чтобы заступ себе насадить, Срежут мальчишки, чтобы мячик резиновый бить, Удар топором — и уже ни дождя, ни дрозда, ни росы на заре, Ни зари. Удар топором — это очень и очень просто. Но дерево крепнет. Поверх кольца другое, как обруч, ложится кольцо. Древесина темнеет, Золотеет, стареет смола, пропитавшая древесину. Еловые иглы теперь грубы и остры. Вся в шрамах плакучих шершавая крепость коры. Не дрогнут замшелые ветви, черны и стары, Еловый шатер — не болтливая крона осины. Что же все-таки нужно, чтоб дерево начало петь? Нужна биография дереву. Это бесспорно, бесспорно! И память про теплый, Про первый, сладчайший дождь, И от раны саднящей Протяжная, зябкая дрожь, И жестокое лето, что мучило жаждой его, И железный январь, что свирепо морозил его,
И скудость той глины, где корни во мгле пропитания ищут упорно. Ель годится теперь, чтобы стать золотистым бревном. В сруб положат бревно. Можно сделать телегу и шкаф платяной, И фанеры наделать упругой и гибкой. Можно дров напилить. Можно гроб сколотить. Хоть куда древесина — душиста, созрела давно, Хоть куда древесина. Но еще не годится на скрипку. Черт возьми! Что же нужно, чтоб дерево начало петь? Биография? Есть. Руки мастера? Здесь. Постучи топором: как звенит налитое смолистое тело! Расколи, погляди: волокно к волокну. Прокали, натяни золотую струну, Чтобы спелая плоть, на струну отозвавшись, запела. Нет, досада берет. То глуха древесина, как вата, То слишком звонка, как стекло. Где же медь, где же мед? Где же голос ветров и рассветного солнца улыбка? Но вошел поставщик: — Господин Страдивари, вам опять, как всегда, повезло, Я нашел. Опаленная молнией ель. Это будет волшебная скрипка! Вот что дереву нужно, чтоб начало петь! Редкий жребий. Чтоб горний огонь снизошел. Чтобы вдоль по волокнам тугим до корней прокатилась гроза, Опалив, закалив, Словно воина сердце в бою. Синей молнии блеск. И громов голубых голоса. Я созрел. Я готов. Я открыто стою. Небывалую песню я людям спою. О, ударьте в меня, небеса!
НЕ ПРЯЧЬТЕСЬ ОТ ДОЖДЯ Не прячьтесь от дождя! Вам что, рубашка Дороже, что ли, свежести земной? В рубашке вас схоронят. Належитесь. А вот такого ярого сверканья Прохладных струй, что льются с неба (с неба!), Прозрачных струй, в себе дробящих солнце, И пыль с травы смывающих, И листья Полощущих направо и налево, Их вам увидеть будет не дано. Смотреть на дождь? Какая ерунда! Сто раз я видел море на картинах, А толку ни на грош. Где запах моря? Где бархатная ласковость его? Где мощь его, когда волну прибоя, Сто тысяч тонн дрожащей синевы Оно поднимет кверху, как в ладонях, И понесет, И выплеснет на берег, И с ног сшибет, и в пене погребет... Где соль его? Итак, долой картины! Долой На дождь гляденье из окна! Жить надо всем. Глазами жить — убого. Жить надо кожей, ртом и нервом каждым, И каждой клеткой, что пока жива, Пока способна слышать влагу моря. Жить надо всем. Уже дождя мне мало. Я в сад бегу, и тонкие деревья —• Рябину, Вишенье, Цветущую сирень — Стряхаю на себя, усиливая дождь.
Деревьев мало мне! Пульсируя упруго, То льющаяся в звонкое ведерко, То ветром относимая капель Мне рушится на голову и плечи. Капель, даешь капель! Она мне заливает Глаза, и нос, и рот, Глаза, и нос, и рот... Но сквозь капель я все-таки хватаю. Вдыхаю, как могу лишь, глубоко Дождем промытый, пахнущий сиренью И чуточку железом ржавой крыши (Ведь все же с крыши падает капель) Большой Земного воздуха глоток. 1960 ДИРИЖЕР, РАПСОДИЯ ЛИСТА Я слушал музыку, следя за дирижером. Вокруг него сидели музыканты — у каждого особый инструмент (Сто тысяч звуков, миллион оттенков!). А он один, над ними возвышаясь, Движеньем палочки, движением руки, Движеньем головы, бровей, и губ, и тела, И взглядом, то молящим, то жестоким Те звуки из безмолвья вызывал, А вызвав, снова прогонял в безмолвье. Послушно звуки в музыку сливались: То скрипки вдруг польются, То тревожно Господствовать начнет виолончель, То фортепьяно мощные фонтаны Ударят вверх, и взмоют, и взовьются, И в недоступной зыбкой вышине Рассыплются на брызги и на льдинки, Чтоб с легким звоном тихо замереть. Покорно звуки в музыку сливались. Но постепенно стал я различать Подспудное и смутное броженье
Неясных сил, Их шепот, пробужденье, Их нарастанье, ропот, приближенье, Глухие их подземные толчки. Они уже почти землетрясение, Они идут, еще одно мгновенье — И час пробьет... И этот час пробил! О мощь волны, крути меня и комкай, Кидай меня то в небо, то на землю! От горизонта И До горизонта Кипящих звуков катится волна. Их прекратить теперь уж невозможно, Их усмирить не в силах даже пушки, Как невозможно усмирить вулкан. Они бунтуют, вышли из-под власти Тщедушного седого человека, Что в длинном фраке, С палочкой нелепой Задумал со стихией совладать. Я буду хохотать, поднявши руки, А волосы мои пусть треплет ветер, А молнии, насквозь пронзая небо, Пускай в моих беснуются глазах, Их огненными делая из синих. От горизонта И До горизонта Пускай змеятся молнии в глазах. Ха-ха-ха! Их усмирить уж невозможно (Они бунтуют, вышли из-под власти), Как невозможно бурю в океане Утишить вдруг движением руки. Но что я слышу... Нет... Но что я вижу: Одно движенье палочки изящной... И звуки все Упали на колени, Потом легли... потом уж поползли...
Они ползут к подножью дирижера, К его ногам! Сейчас, наверно, ноги Ему начнут лизать И пресмыкаться... Но дирижер движением спокойным Их отстранил и держит в отдаленье, Он успокоил, Он их приласкал. То скрипки вдруг польются, То тревожно Господствовать начнет виолончель, То фортепьяно мощные фонтаны Ударят вверх, и взмоют, и взовьются, И в недоступной зыбкой вышине Рассыплются на брызги и на льдинки, Чтоб с легким звоном тихо замереть... Все правильно. Держать у ног стихию И есть искусство. Браво, дирижер! 1960 В УЗЕЛ СВЯЗАНЫ НИТИ Вы проходите мимо слона? Подождите. Рассмотрите вплотную это чудо, увиденное наяву. Он умеет такое, что никто на земле не умеет. Например... он берет траву, Сочную (после дождя) или пыльную (лишь бы еда), Свежей воды добавляет из близ текущей реки (Впрочем, может из лужи браться слоном вода), Все смешает потом И спит себе в холодочке С набитым травой и водой животом, Там, где тропиков солнце леса пробивает вкось. Это кажется только, что спит, а на самом деле Из зеленой, мягкой травы (Вы подумайте только — из мягкой травы!) Без особых усилий (но где?! Где пробирок, и колб, и спиртовок ряды? Где приборы? Где задумчивость профессорской головы?) 15
Создает слоновую кость! Вы-ра-ба-ты-вает слоновую кость, Тяжелую, плотную, желтую, с глянцевым блеском. Из мягкой, совсем не похожей на кость травы! Вы проходите мимо цветка? Наклонитесь, Поглядите на чудо, Которое видеть вы раньше нигде не могли. Он умеет такое, что никто на земле не умеет. Например... Он берет крупинку мягкой черной земли, Затем он берет дождя дождинку, И воздуха голубой лоскуток, И лучик, солнышком пролитой. Все смешает потом (но где?! Где пробирок, и колб, и спиртовок ряды?!), И вот из одной и той же черного цвета земли Он то красный, то синий, то сиреневый, то золотой! Мало этого! Семечко сделает он Из земли, из воздуха и воды Такое, что взять-то никак не возьмешь, Раскусишь, поищешь — ничего не найдешь. А между тем все заранее спрятано там, Что присуще живым цветущим цветам: И корни, и стебель, и лепестки (И краска припрятана для лепестков), И способность вырасти именно возле реки Или именно вдалеке от ее берегов! Вы проходите мимо прохожих людей, Их расталкивая на тротуаре? Остановитесь! Поглядите на чудо Из всех возможных и сущих чудес. Человек, Он умеет такое, что никто на земле не умеет, Например... он берет говяжьего мяса кусок, И луку пучок (Иль иное земное растенье), И воду берет, и воздуха светлый глоток, И рыбу, и дыню, и свеклу, и грецкий орех, Бездумно берет, безотчетно берет, наудачу. И вдруг Из всего, что он взял, Что вдохнул, и выпил, и съел...
Слово человеческое создает! И загадку, И песню, И смех (человеческий смех!), И а-риф-ме-ти-ческую задачу! Так разве же можно подойти и ударить его по голове? Подойти и отнять кусок хлеба? Не дать ему воздуха или воды? Или солнца, солнца ему не дать?! (Подозреваю, что именно из солнца Сотворяется в человеке смех.) Подумайте. Повремените. В нем, В одном человеке (если только он человек) Прошедших туманных веков И грядущих туманных веков В узел связаны нити — Не оборвите! 1960 ЧЕЛОВЕК ПЕШКОМ ИДЕТ ПО ЗЕМЛЕ Человек пешком идет по земле. Вот сейчас он правую ногу Переставит еще на полметра вперед. А потом еще на полметра вперед Переставит левую ногу. Метр расстояния. Километр расстояния. Шар земной —расстояние. Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу. Человек на коне — врывается ветер в грудь. На гриве — ладонь. Но не грива стиснута — воля. Земля струится. Земля стремится. Про землю теперь забудь, Только грива коня, только ветер в грудь, Только скорость — чего же боле?!
Человек за рулем, между ним и землей — бетон. В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки. Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон. Воля — в комке. Прямизна в руке. В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки. Видят глаза: стрелка дальше ста. Видят глаза — поворота знак. И летящий бетон, без конца и без края летящий. Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал. Хорошо, если б мир мелькать перестал. Но мелькают деревни, Леса мельтешат. Виадуки, Мосты, Человек, Забор, Корова, Барак Все чаще мелькают, все чаще, все чаще, все чаще. Человек — пилот. Человек, так сказать, крылат. Десять тысяч теперь над землей (Над рекой, над сосной, над поляной лесной) высота. Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна. Земля округла, земля туманна, земля пуста. Нет земли. Пустота! Десять тысяч теперь над землей высота: Ни тебе петуха, Ни тебе на работу гудка, Ни пенья, Ни смеха, Ни птичьего свиста не слышно. А человек между тем идет пешком по земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он правую ногу. Он глядит, как травинка дождинку пьет. Он глядит, как пчела цветоножку гнет. Он глядит, как домой муравей ползет. Он глядит, как кузнец подкову кует. Он глядит, как машина пшеницу жнет. Как ручей течет. Как бревно над ручьем лежит. Жавороночья песня над ним дрожит.
Человеку тепло. Он снимает кепку. Он куда-то идет по зеленой и доброй земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он левую ногу... Метр — расстояние, Километр — расстояние, Шар земной — расстояние! Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу. 1960 БУКЕТ Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику. Василек к васильку, И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья, И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. 19
Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, лопоухого щавеля стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать... Ну, допустим, тебя я сорву...» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепого щавеля. Но... Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И о чудо! Зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного. Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет. 1960 20
ЦВЕТЫ Спросили про цветок любимый у меня. Вы что, смеетесь? Будто бы возможно Из тысячи любимейших предметов Назвать наилюбимейший предмет! И вообще, Задумывались вы Над сущностью цветка? Что за идея? Какому (языком собранья говоря, Писательского нашего собранья), Скажите мне, какому содержанью Придал художник форму василька? Для нас, людей,— любовь, А для травы иль дерева — цветенье. То, что для нас Томление в присутствии любимой, Волненье от ее улыбки, взгляда (Ожог на сердце от ее улыбки!), Бессонница, свиданье, поцелуи, Тоска, желанье, грусть и ликованье, То, что для нас почти что крылья птицы, То, что для нас перерастает в слово И в музыку, То у травы — цветок! Толпа однообразна, как трава (или листва), И жизнь, как луг весенний, однотонна. И вдруг То тут, то там на ровном этом фоне Любовь, Цветы, Ромашки, незабудки, Кроваво полыхающие маки. Любовь — и та, что вовсе откровенна, И та, что в тихом сумраке таится (Допустим, ландыш),— И ночной фиалки Таинственное пряное цветенье И крепкое до головокруженья Роскошество магнолии в цвету.
Да, жизнь цветет, как луг, Она уже красива. Она ярка. Она благоухает. Она цветет... бывает пустоцветом (О, иногда бывает пустоцветом!), А иногда цветами материнства, Но все равно цветет, цветет, цветет! У трав иных цветенье каждый месяц. У кактуса единожды в столетье. Чудовище. Колючка! Квазимодо!!! Как ждет, наверно, он своей поры, Сладчайшего великого мгновенья, Когда внутри раскрытого цветка (Пылинка жизни упадет на пестик), Завяжется пылинка новой жизни. Цветы — любовь. А как любить любовь? Да, как любить? Но если непременно, Но если с повседневной точки зренья Вы все-таки меня спросить хотите, Какой цветок я больше всех люблю, Пожалуй, назову я одуванчик. А как же ландыш? Василек во ржи? Черемухи душистое соцветье? Кувшинка? Георгины? Белых лилий Надводно-надзеркальное дрожанье? И розы, наконец?! Постойте. Погодите. Не рвите сердце. Я люблю, конечно, Кувшинку, ландыш, синенький подснежник, И клеверную розовую шапку, И розовую «раковую шейку», И розу, и купальницу. Конечно... Но чем-то Мне одуванчик ближе всех цветов. За то, во-первых, что вполне подобен солнцу. Как будто солнце четко отразилось В бесчисленных осколочках зеркальных, Разбросанных по ласковой траве.
(Как только солнце скроется за лесом, Хоть бы один остался одуванчик Раскрытым и цветущим —никогда!) Но это к слову. Вовсе не за это Люблю я скромный маленький цветок. За то его люблю, что вечно жмется к людям, Что он растет у самого порога, У старенькой завалинки, у прясла И самый первый тянется к ручонкам Смеющегося радостно ребенка, Впервые увидавшего цветок. За то, что сам я сорок лет назад, Когда пришла пора увидеть землю, Когда пришла пора увидеть солнце, Увидел не тюльпаны, не нарциссы, Не ангельские глазки незабудок, Не маков сатанинское горенье, А одуванчик, Полный жизни, солнца, И горечи, и меда, и тепла, И доброты к крестьянскому мальчишке. Срывал я солнце голыми руками. Легко сдувал пушистые головки. И опускались легкие пушинки На землю, Чтобы снова расцвести. Мой старый, добрый друг Наивный одуванчик... 1963 * Вон с этой женщиной я долго целовался. Я целый день с ней жадно целовался. И вот живу. И вот гляжу, скучая, На небо в однотонных облаках. А на душе пустынно и неярко, Как будто я совсем не целовался. И пресно. И умыться не мешало б. А душу сполоснуть горячим спиртом, Граненый опрокинувши стакан.
Вон с этой женщиной мы шли вечерним лесом, Я за нее руками не хватался. Я с ней совсем, совсем не целовался, Лишь на руках пронес через ручей. Она ко мне доверчиво прильнула, В мои глаза туманно заглянула И щеку мне дыханьем обожгла. И вот живу. И грудь полна восторга, И легкое кружение, как будто Я выпил спирт и тут же захмелел. А на щеке горячее дыханье Еще живет. Боюсь рукой коснуться, Чтоб не стереть его. Не уничтожить. Так что ж такое женская любовь? И ВЕЧНЫЙ БОЙ... Все было в жизни в первый раз. Вкус молока (грудного мы не помним) Коровьего Из белой доброй чашки, Парного, С легким милым запахом коровы, Ледяного Из погреба, из запотевшей кринки В июне, в сенокосную жару. И вкус воды. Сначала из стакана. Из чайника (тянуть ее сквозь носик), Потом в припадке жажды из ручья. И это тоже было в первый раз. Дурная, Отчаянная огненная горечь. Огонь и смрад из горлышка бутылки Украдкой, за углом (ведь мы подростки), А после легкость — море по колено: Хотите, дуб сейчас с корнями вырву? Хотите, дом кирпичный сворочу? И в первый раз расплата за веселье — Рассветное, холодное похмелье, Угар, свинец, осадок в голове.
Все было в жизни первый раз. Однажды Впервые я сорвал земной цветок. То был всего скорее одуванчик, А может быть, ромашка, А быть может, Во ржи крестьянской сирый василек. Однажды Впервые я на звезды загляделся, И беспредельность бездны над собою, Таинственной, бездонной и манящей Вселенской бездны, звездами горящей, Впервые я сознанием постиг, Так что восторгом захлебнулось сердце. И море... Дело в том, что было время, Когда я (странно!) моря не видал. И, значит, в жизни было суждено Мне счастье несравненное — Увидеть Стихию моря в самый первый раз. В конце корявой улочки приморской Над черными домами, над забором, Над проволокой ржавой и колючей Оно стояло — синяя стена. Так мой дальнейший путь земной по жизни Коснулся моря, морем окропился, Чья голубая бездна солона. О первая прочитанная книга! О первые прочитанные книги — Окошко в мир, Ворота в мир, Пролом в стене в огромный мир Из темной Избы крестьянской В мир, где острова Туманятся в далеких океанах, Где города из камня громоздятся, Где люди ищут правду, бьются насмерть, И умирают, правды не найдя. И любят женщин...
Поздно или рано Я должен был узнать тебя, волненье, При виде одноклассницы-девчонки, Вчера обычной, даже некрасивой (Другим-то ведь казалась же она Совсем обычной, вовсе не красивой), А сегодня... Ее лицо волшебно и прекрасно. Как бы кругом и тьма и пустота, И лишь лице волшебницы-девчонки Горит во тьме и затмевает все. Все было в жизни в первый раз когда-то: И первая, наивная любовь. И первое к любимой прикасанье. И первая, огромная, святая, Ночь брака, Ночь зачатья новой жизни. И первый детский лепет и впервые Два слога «па-па» —это про меня. Работа. Да, и первая работа. Допустим, сноп овса или пшеницы, Который кинул я отцу на дроги. Или охапка дров, которую я внес С мороза в избу. И первый пот труда (Копали землю, дерево пилили, косили клевер, Молотили хлеб...). Рубаха стала волглой и горячей, А мышцы разгорелись, расходились, В азартную, веселую, хмельную, В неистовую ярость приходя. Пусть будет больше дров! Пусть будет больше хлеба! Я все могу (пьянеют сладко мышцы). Всю землю я один перекопаю, Весь хлеб земной один обмолочу! Но там, где труд, усталость неизбежна. Я помню в жизни первую усталость. Раскинешь руки в стороны и ляжешь На ласковую летнюю траву.
И смотришь вверх. На облако. На птицу, Что плавно кружит около него. А тело ноет, тело натрудилось И льнет к земле. Теперь всего дороже Не двигаться. Пусть тело льнет к земле. Все было в жизни в первый раз... Но как же Нам быть теперь? Из радостей житейских, Из радостей великих не осталось, Пожалуй, ни одной, что не встречалась, Которая была бы в первый раз. Конечно, есть леса, где не бродил я, Но лес я знаю, с ним встречаюсь вновь. Есть женщины, которых не любил я, Но не нова мне к женщине любовь. Я все моря увидеть не успею, Но море, безусловно, знаю я. Вино то золотистей, то краснее, Но суть его известна нам, друзья! А если так, то что же нам осталось: Твердить зады? Приятная усталость? Сомнительная радость повторенья? Гниенье нам осталось иль горенье? Барахтанье во прахе иль паренье? Вопрос наивен, отвечаю я. И радость не сомнительна ни капли. Мои глаза и руки не ослабли. И знаю я, что в Мире Повторенья Приходит к людям радость Предвкушенья. Я предвкушаю: Завтра будет солнце. И теплый дождь. А вечером от речки Парной туман потянется над лугом. Я предвкушаю: Скоро будет встреча. Мы с ним зажжем костер. Иль просто будем Лежать в траве. Молчать. Смотреть на звезды.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4