себя то, что, не говоря уж о бедности, можно было бы, пожалуй, назвать антисанитарными условиями существования? Выяснилось после ухода французов, что вьетнамская деревня в среднем потребляет в год на человека один кусочек мыла; что на тысячу человек — трое слепы от трахомы на оба глаза и шестеро — на один; что малярия поголовна, а туберкулез и предрасположение к нему достигают чудовищной цифры; амебная дизентерия и солитер, чесотка и колтун в волосах плюс поголовная безграмотность народа. Да как же можно было равнодушно на это смотреть людям, читающим на досуге Вольтера и Гюго и подправляющим розовые ноготки свои при помощи тонких бархатных напильничков! Назовем вещи своими именами: вот это и значит колония, вот это и значит капитализм, вот это и значит настоящее варварство! За несколько лет народная власть во Вьетнаме сделала больше, чем богатая и могучая нация за прошедшие восемьдесят лет. Армия врачей и санитаров брошена в деревню. В каждой общине образован медицинский пункт, в каждом уезде больница. Все, как говорится в сказках, от семи лет до семидесяти должны научиться писать и читать. Сознание и знание не самые последние условия преображения вьетнамской деревни, состояние которой есть обвинительный акт, громовая прокурорская речь по отношению к колонизаторам, любящим иногда рядиться в благопристойные маски опекунов и благодетелей. Когда я восхищался вслух очень уж живописной пальмовой рощей и говорил, что это красиво, тогда Кы отвечал: — Нет красива, потом будет красива. И так было много раз. Наконец он сам закричал: — Вот, вот красива! Да, да, очень красива! Я стал искать, на что же показывает Кы, но ничего выдающегося в смысле красоты не мог найти глазами. — Что красиво?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4