чают и мельчают и, наконец, уступают место прибрежной низменности, по которой и идет дорога. Сначала она идет через плодородные земли, занятые рисовыми полями, там и тут, как если бы оазисы, сбившись в небольшие плотные кучки, толпятся пальмы, прикрывая благосклонной листвой своей незатейливые вьетнамские хижины. Иногда вереница пальм, растянувшись на полкилометра, отделяет рисовые поля одно от другого; иногда пальмовая рощица растет поодаль от деревни, и тут одни только пальмы, одной какой-нибудь породы — кокосовые так кокосовые. В деревнях зелень перепуталась друг с дружкой. Все загоражизает тут, затмевает, заполняя, зазеленяя прогалки, вездесущий в условиях тропиков бамбук. Кокосовые пальмы, правда, на прямых стволах, как бы выстреливают сами себя выше любого бамбука и, только убедившись, что он остался там, внизу, выбрасывают во все стороны пучки листьев наподобие лопнувшего снаряда или зеленой праздничной ракеты. Когда смотришь на зелень вьетнамской деревни, кажется в первую очередь, что два художника одновременно писали ее: один вооружился широченной кистью, даже и не кистью, а лопатой, и мазал ею, почерпнув сразу ведро краски, массивные банановые листья. Как мазнет лопатой, так и готов банановый лист. Другой тончайшей кисточкой из беличьего хвоста скрупулезно и тщательно выписывал тонкую, ажурную, сетчатую листву бамбуков. Лист, которым может укрыться от солнца человек на пляже, и листочки, похожие на лезвие хирургического ланцета,— они всюду соседствуют друг с другом, радуют человеческий глаз уж одним этим чисто внешним разнообразием. Ну, конечно, и прудик, пузырящийся перегретой водой, киснет от жары почти возле каждой хижины. И что уж там микроскоп! Если зачерпнуть в горсть и поглядеть — чего только не кишит в его забродившей воде! Для домов вьетнамской деревни более всего подходит знакомое нам еще из уроков географии выра-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4