слово, и в гневе их была частица той боли, с которой давят миллионы бамбуковых коромысел на миллионы женских и девичьих плеч. Тихонечко с коромыслом идти нельзя. Оно пружинит, при каждом шаге сгибается и распрямляется, поскрипывает и так раскачивается в конце концов, что вырабатывается ритм, согласованность между шагом и качанием коромысла, и вот уж женщина бежит, трусит, подчиняясь этому жестокому ритму, и не может остановиться, ибо если останавливаться, то совсем. Благодаря ритму и благодаря тому, что бежит чуть ли не вприпрыжку, кажется, будто легкое занятие — нести сорок килограммов на одном плече, и не только легкое, но и красивое. Прибавьте к этому широкую коническую шляпу, волосы, распущенные по спине, спину, прямую, как струна, от напряжения. Да еще и улыбается вьетнамка, увидев приезжего человека. Но впечатление обманчиво. Не доверяйте ему: нести коромысло тяжело и больно. Надо и то учесть, что в воздухе около сорока, и только ветер, бьющий в окна вашей машины, кое-как спасает вас. Но ведь их-то, бегущих по сторонам дороги, не обдувает ветром. Не такая уж скорость, чтоб обдувать. Надо иметь в виду только одно: сейчас, когда я пишу, или в ту минуту, когда вы будете, может быть, читать мной написанное, в любую минуту, кроме поздних ночных часов, по всем дорогам и тропинкам Вьетнама трусят потихонечку женщины и мужчины с коромыслами, бегут беспрерывно и всюду, вдалеке от городов — пореже, близ городов — толпами, но всегда и всюду бегут, и нам издалека не надо считать, что не режут плеч узкие 'бамбуковые коромысла. Хиеу, едва отъехали от Ханоя, сказал: — Есть проект постановления; запретить крестьянам выращивать бамбук. — Почему? — пойманный в шутливую ловушку, удивился я. — Чтобы не из чего было делать коромысел!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4