Иркутск. Перед кубинцами и китайцами у меня было то преимущество, что я все же был у себя дома. К тому же требовалось истратить оставшиеся тридцать рублей; за границей не понадобятся советские деньги. Я сел в автобус и поехал в центр города. Походил некоторое время по главной улице и зашел поужинать в «Байкал». В очень длинном зале народу было полно. Сначала за одним столиком со мной посидели два паренька, но так как официантка долго не подходила, то терпение у них лопнуло, и они пошли в другой конец зала, а на их место сели два новых человека. Я успел заметить, что руки у пареньков огрубевшие, в ссадинах и в той въевшейся в кожу рабочей черноте, которая не отмывается. У большинства ужинающих были тяжелые рабочие руки. Вновь подсевшие два человека были тоже довольно молодые люди, лет по двадцати пяти. Простые рабочие. Правда, один из них немного занимается фотографией и печатает снимки в местной газете. К концу ужина он уж заручился моим московским адресом, дабы послать через меня фотографии в центральную газету. О чем бы ни заходил разговор, оба эти человека его поддерживали, причем на таком уровне, как если бы у них было высшее образование и как если бы они повседневно интересовались всем, что происходит в государстве и в мире. А говорили и о новой авиации, и о проблемах, связанных с Иркутским морем, и о внешней политике, и о ремонте города. Между тем подошла официантка. Оказалось, что в «Байкале» ничего байкальского или сибирского нет, ну, там, омуля или, на крайний случай, хотя бы пельменей. Пришлось взять украинский борщ и бифштекс «по-английски», на чем (с приложением ста граммов водки) и закончила существование моя последняя советская тридцатка. расцветали улыбками, здоровались, как со старым знакомым. Гильен был у нас, как «здравствуй» или как «друг».
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4