с другим и т. д. Это самый решающий момент. При этом надо помнить, что при высыхании краски изменяют свои тона, и только большой опыт художника дает возможность угадать заранее, какой тон у них получится после высыхания. Насколько я понял, при шлифовании художник может менять самый рисунок, его контуры, а также может делать контуры либо четкими и определенными, либо расплывчатыми. Наконец наступает момент, когда и зола соломы кажется грубым материалом. Тогда художник бросает вату, напитанную этой золой, и шлифует картину одной лишь ладонью. Если автор намерен применить яичную скорлупу («кожу яйца», — переводил мне Кы) или кусочки раковины, то он вырезает в сухом лаке, разумеется, до шлифовки, выемки, куда и укладывает скорлупу, пристукивая ее молоточком. Законченную картину можно класть в кипяток, годами держать в морской воде, ей ничего не сделается. Можно, разумеется, ее также повесить на стену. В этом случае свет будет воздействовать на нее, и картина вскоре станет ярче, что тоже должен учитывать художник. Из всех атмосферных и климатических явлений может испортить картину только ветер, причем, как он воздействует на картину, почему он ее разрушает, остается загадкой, ждущей еще своего разрешения. Проблемы творческого и иного порядка, стоящие перед лаковой живописью, многочисленны. Я не чувствую себя специалистом в этой области, чтобы их анализировать. Видимо, много общих проблем у вьетнамских художников, пишущих по лаку, и у наших мстеричей, палешан, федоскинцев, расписывающих миниатюры по папье-маше, ибо и то и другое искусство носит главным образом декоративный характер. Во Вьетнаме, например, велись споры о демократичности или недемократичности лаковых изделий вследствие их неизбежной дороговизны. Это как и у нас: ларец с пятисторонней росписью, расписан
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4