та всерьез. Иногда тост за дружеским ужином начинался со слов: «Мы никогда не забудехм, что вы специально выбрали самое жаркое время...» и т. д. Когда же я решил рассказать о том, как я с градусником ходил в Сандуновские бани, чтобы измерить температуру и сопоставить ее с вьетнамским климатом, никто ничего не понял и объяснить оказалось невозможно. Просто-напросто во Вьетнаме не знают, что такое баня. Впоследствии (когда я возвратился в Москву) все друзья и знакомые всего чаще спрашивали меня: почему же я не загорел? Вопрос для москвичей самый естественный, но дело в том, что во Вьетнаме надо принимать все меры, чтобы спрятаться от солнца, пребывать в тени, закрывать лицо широкополой шляпой и уж, конечно, не загорать на пляже. А то не загоришь, а сгоришь. В Москве мне дали рекомендательное письмо к одному художнику, и вот он меня принял. Небольшая комната во втором этаже, залитая солнцем, служит мастерской. В ней жарко, как в парнике. Я хотел сказать — во вьетнамском парнике, ибо ведь должна же быть какая-нибудь разница между въетнамским и подмосковным парниками. Вентилятора на потолке не было, и я не в шутку испугался, сумею ли выдержать, если наша беседа затянется, а мне хотелось, чтобы она затянулась. Но Фан Ке Ан (так звали художника) вытащил откуда-то крохотный наипростейший вентилятор, показавшийся игрушечным, потому что весь он был шириной с ладонь, а мы привыкли видеть важные, как бы с орлиным размахом крыльев (на самом деле гораздо шире орлиных), вентиляторы. Особое впечатление они производят, когда в большом зале их подвешено штук восемь или десять, в два ряда, и все
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4