лампу — электричества в вилле не было. Я погасил лампу и снова сел, чтобы слушать море. Все усиливался ветер, и все сгущалась темнота. Ощущение пустоты, безлюдья, заброшенности (по-прежнему ни одного огонька вокруг) создало настроение несколько тревожной, глубокой, но вовсе не горькой грусти, при которой так хочется, чтобы вдруг появился любимый тобой человек, но знаешь при этом, что если бы он появился, то пропало, исчезло бы создавшееся редкое настроение, а осталась бы просто ночь на морском берегу хотя бы и под гудение ветра в прорезях жалюзи. «Сладкая горечь одиночества», — сказал про это кто-то из больших писателей. То, что я погасил лампу, а между тем не лег спать, видимо, заинтриговало неведомого слугу, и вот, хотя очень темна была ночь, бесшумная тень возникла за плечами. Судя по голосу, это был молодой вьетнамец. — Мадама? — спросил он. Не поняв вопроса, я промолчал. — Ваш мадама Ханой? Ваш мадама Хайфонг? — Э, брат, нет. Далеко отсюда, не достать мою мадаму. Живет моя мадама в Москве. Уж не спрашивая, он показал ладонью сначала повыше от пола, потом пониже. — Да, да, и ребятишки есть, точно такого роста* — Це-це, — покачал головой собеседник. — Такая ночь нет хорошо один. Це-це! Не зажигая лампу, я забрался под москитную сетку и, слушая, как неудобно ворочается на острых прибрежных камнях неуемное море, вскоре заснул, успев порадоваться, что еще и такой вечер может выпасть на долю живущего человека. Итак, во время первого моего купания во вьетнамских водах не было никакой возможности воспользоваться маской ныряльщика. В До-Шоне вода была мутна, но мерещился
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4