И здательство Ц КВЛКСМ „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ" 1 9 6 1 ОТКРЫТКИ из ВЬЕТНАМА В Л А Д И М И Р С О Л О У Х И Н
В книге «Открытки из Вьетнама» Владимир Солоухин рассказывает о своем путешествии по этой удивительно интересной стране Юго-Восточной Азии. Очерки впечатлений автора напоминают красочные открытки с пути. Наблюдательным глазом писателя тонко подмечено своеобразие страны: красота ее природы, черты людей и быта, а также то новое, что вошло в жизнь вьетнамцев за последние годы. Владимир Алексеевич Солоухин начал литературную деятельность как поэт пятнадцать лет назад. После окончания Литературного института имени Горького в Москве в качестве корреспондента журнала «Огонек» объездил почти весь Советский Союз, бывал за границей. У В. А, Солоухина вышли книги художественных очерков: «За синь-морями» (Албания), «Степная быль», «Золотое дно», «Ветер странствий», широко известные лирические повести «Владимирские проселки» и «Капля росы», а также сборники стихов: «Дождь в степи», «Разрыв-трава», «Колодец», «Ручьи на асфальте», «Журавлиха», «Как выпить солнце». В. А. Солоухин родился в 1924 году в селе Алепине Владимирской области, в семье крестьян.
После долгих колебаний взялся я за перо, чтобы записать беглые свои впечатления, сохранившиеся в памяти от поездки во Вьетнам. Я сам, когда беру книгу про какую-нибудь страну, хочу, чтобы все было в этой книге: и история народа, и его характер, и экономика страны, и социальные проблемы, и природа, и климат, и животный мир, и фольклор, и взгляд на будущее, и очерки по вопросам искусств, и многое другое, без чего книга о той или иной стране оказалась бы неполноценной. Когда я брался за перо, я знал, что смогу написать лишь безнадежно неполноценную книгу, — вот происхождение моих колебаний. За двадцать восемь дней не узнаешь глубоко и одного человека, так, чтобы сделались понятными и характер и тонкие движения его души. Тем более нельзя всесторонне и глубоко узнать за это время целый народ. Конечно, можно воспользоваться сотней уже написанных книг и, вобрав в себя всю их мудрость (и цифровые выкладки, и таблицы, и диаграммы), сочинить как бы нечто свое, но тогда бы уж это были не путевые заметки, а некая диссертация на соискание ученой степени географических ли, экономических ли
наук и, чего доброго, я из путешественника-верхо- гляда превратился бы в почтенного ученого мужа, склонного к кропотливой исследовательской работе и обобщениям, полным глубины и смысла. Может быть, и не стоило бы браться за перо, но все же стало жалко, пусть немногих, пусть мимолетных, пусть поверхностных, впечатлений. Это будут даже и не письма из Вьетнама, как принято обычно у путешественников, а незамысловатые открытки, которые пишут, как правило, на ходу и опускают во встретившийся на пути почтовый ящик. Однако, может быть, прочитав мои путевые записки, читателю захочется обратиться к более солидным грудам или к книгам самих вьетнамских писателей, чтобы познать предмет в глубине и тонкости, и этим одним я был бы доволен. Если к тому же запомнится какая-нибудь деталька, какой-нибудь штришок, какое-нибудь наблюдение из моих записок, если проступят сквозь штрихи и детали, хотя бы и смутные, хоть бы и внешние, черты земли и людей, населяющих ее, значит стоило браться за перо и колебания были напрасными. Никакой подледной рыбалки во Вьетнаме нет. Это даже ребенку ясное обстоятельство огорчало меня тем больше, что я как раз навострял свои снасти,- чтобы поехать на Плещеево озеро, когда вдруг мне сообщили, что поездка во Вьетнам утверждается. Выезд на Плещеево озеро все же состоялся: ведь не было особенной спешки. Надо и приготовиться морально, и собраться, и узнать о стране немного побольше, чем мы обычно знаем о любой стране, в которой никогда не бывали и в которую пока не собираемся ехать. На озере стоял еще лед, хотя появились уж закраины. Снег весь растаял, и если недавно на льду держалась и хлюпала под ногами вода, то теперь, всплыв и омывшись, лед был чистый, мерцающе-зе- леный и ноздреватый. Края лунок обтаивали на
солнце, сглаживались, закруглялись. Беспрерывно брала плотва. Она сверкала, трепеща между льдом и солнцем. К полудню можно было снимать шубы — настолько горяч припек. — Ты шубу не снимай! — говорили мне друзья.— Тебе надо привыкать, во Вьетнаме будет еще жарче. Это словечко «еще», произнесенное как-никак на льду, трогало своей непосредственностью: я уж кое- что знал о вьетнамском климате. Одни рассказывают о нем деловито и скупо: «Расположенный в тропическом поясе, Вьетнам в течение всего года получает громадное количество радиационного тепла, что является одним из основных факторов, определяющих климатические особенности Вьетнама. Не меньшее значение имеет и то обстоятельство, что Вьетнам располагается в зоне пассатной циркуляции, с которой -связаны тропические муссоны...» * Если упростить эту фразу, скажем, до двух слов, то в двух словах она означает, что там, во Вьетнаме, жарко и сыро, или, вернее, очень жарко и очень сыро. Следующая фраза добавляет еще один существенный штрих: «Иранский минимум распространяется как на полуостровную Индию, так и на Индокитайский полуостров, сливаясь таким образом с отрогами экваториальной депрессии. Давление в Северном Вьетнаме снижается до 752 мм». Тут не требуется и двух слов, достаточно одного: просто к жаре и сырости надо добавить душность, или тягость, от низкого атмосферного давления. Сквозь сугубо научную и деловую ткань в одном месте и у Т. Н. Щегловой все же прорвалась чисто эмоциональная оценка: «Летний муссон дует с мая по октябрь. Вначале он приносит прохладу, так как первые дожди снижают температуру на несколько градусов. Но вскоре возрастающая влажность делает жару еще более тягостной для человека... Из-за высокой температуры, большой относительной влажности, * Т. Н. Щеглова, Вьетнам. Географиздат, 1957.
сильной облачности и частых гроз этот сезон очень тяжело переносится европейцами». Люди, далекие от науки, такие, как кинооператор Роман Кармен, польский журналист Войцех Жукров- ский или поэт Павел Антокольский, не пытались в своих книгах анализировать климат Вьетнама с точки зрения иранского минимума и экваториальной депрессии, они просто награждали жару эпитетами: изнуряющая, удушающая, расплавляющая мозги и т. д. Антокольский высказал даже нечто вроде желания, вызванного тамошними обстоятельствами: «И опять, и опять тяжелая, одуряющая влажность, в условиях которой, наверно, было бы полезно вместо легких нарастить себе жабры» *. После всего прочитанного мне представлялось, как с мая по октябрь беспрерывно на землю Вьетнама водопадом льется вода тропических ливней и как она быстро превращается в пар, клубящийся над землей. — Вы отдаете стирать рубашку, — говорили мне сведущие люди, — а ее вам не приносят две недели. В чем дело? Оказывается, невозможно высушить. В чемодане у вас начинает плесневеть белье. В фотоаппарате с пленки сползает расплавившаяся и отсыревшая эмульсия... Вот так-то!.. Хорошо еще, что я обожаю всякий дождь, какой бы он ни был и где бы ни шел, и давно мечтал попасть именно под тропический ливень, а то легко можно было бы испугаться и, как говорит один мой приятель, «потихонечку отработать задний ход». Чтение ученых книг не прошло бесследно. Оно толкнуло меня на собственную экспериментальную исследовательскую деятельность. Вынув из аквариума градусник, я обмыл его, за *П. Антокольский, Сила Вьетнама. Издательство «Советский писатель», 1960.
вернул в мочалку и отправился в Сандуновские бани. «Во Вьетнаме свыше сорока, — рассуждал я, — и влажность свыше 90 процентов. Посмотрим, насколько это лучше или хуже нашей обыкновенной бани». Сначала я стеснялся показывать градусник и взглядывал на него украдкой, но оказалось, что каждому завсегдатаю, ходящему в Сандуны из года в год и даже из десятилетия в десятилетие, интересно было узнать, какова же на самом-то деле жара в бане. Вокруг градусника собралась толпа, и так толпой мы ходили, производя замеры. Вот некоторые результаты: в общем мыльном зале (на уровне скамеек) — 33е •; в парной, на нижнем полке, — 38°; в парной, на верхнем полке, — 45 °; в парной, на верхнем полке (после наподдания трех шаек), — 50°. Таким образом, удалось прийти к заключению, что где-то между нижним и верхним полками в парном отделении Сандуновских бань и возможно испытать то состояние, которое свойственно тропическому климату Юго-Восточной Азии. Все же в одной из книг, которую я имел основание считать объективной, попались и успокоительные слова: «Действительно ли климат Вьетнама вреден для здоровья? В этом отношении, несомненно, допускаются преувеличения. Здесь сказываются субъективные впечатления европейцев, употребляющих под тропическим солнцем без всякой предосторожности обильную пищу (... и спиртные напитки),, принятую в странах холодного климата... Несомненно, климат тяжелый; полуденный перерыв необходим. Несомненно также, и это наиболее важно, что этот климат способствует вспышкам таких серьезных забо- * Здесь и ниже температура дана по Цельсию.
леваний, как туберкулез, амебная дизентерия, малярия... но этот климат вовсе не препятствует (ну, слава богу!) нормальной деятельности» *. Из книги в книгу о Вьетнаме переходит случай, выдаваемый всеми за правду, но похожий скорее на анекдот. В одной деревне шло собрание. Вдруг в хижину прыгнул тигр, схватил докладчика — и был таков. Из книги в книгу переходят рассказы о пиявках кон-вата. «...Берегитесь пиявок! — говорили вьетнамцы, как только мы впервые вступили на тропу джунглей. Речь шла не о нормальных пиявках, которым положено водиться в водоемах, — тропическая пиявка живет на листве деревьев, в траве. Она прыгает на идущего человека и присасывается обычно к обнаженному месту на ноге — между сандалией' и штаниной. Насосавшись вдоволь крови, пиявка отваливается, и только тогда вы обнаруживаете быстро усиливающийся зуд в ранке, из которой хлещет кровь... Уберечься от нападения этого отвратительного представителя животного мира тропиков невозможно. Вы никогда не ощутите первого прикосновения пиявки к вашему телу. Остается одно: каждые 10—15 минут на ходу осматривать ногу, задирая штанину, а иногда и снимать сандалию, чтобы обнаружить и своевременно оторвать от ноги скользкую зеленую мерзость» **. Есть книги, в которых подробно перечислены все животные, обитающие в лесах, болотах, реках, морях Вьетнама: слоны, носороги, узконосые обезьяны, гиббоны, виверры, агамы, тигры, пантеры, * Ж а н Шено, Очерки истории вьетнамского народа. Перевод с французского. Издательство иностранной литературы, 1957. ** Кармен, Вьетнам сражается. Военгиз, 1958.
сколопендры, кобры, питоны, лангусты, омары, жемчужные устрицы, антилопы, оленьки величиной с зайца, гигантские бамбуковые крысы, дикобразы, а также 373 вида птиц и бесчисленное количество рыб, начиная от пескаря и карпа и кончая рыбами-цве- тами. Что касается крокодилов, то сказано: «...они обычно подстерегают свою добычу в траве на берегу реки». Перечислением животных я занялся в предвидении, что все равно ведь не придется повстречаться лицом к лицу с пантерой или хотя бы с дикобразом. Разве что с пиявкой кон-вата. Наверное, все эти звери, змеи, земноводные действительно водятся во Вьетнаме, но это еще ничего не значит. Например, если бы к вам пришел иностранец и сказал: «Я слышал, что у вас водятся барсуки. Покажите, пожалуйста, мне скорее барсука. Страсть как хочется посмотреть», — то я не думаю, что вы тотчас же удовлетворили бы любопытство иностранца. Хорошо, если вы сами видели барсука хотя бы однажды. А ведь в любой книге о животном мире России говорится, что барсук водится повсеместно и отнюдь не является редкостью. Меня лично несколько больше, чем носороги и пантеры, настораживали другие, более многочисленные и более кровожадные звери, которые не проглатывают нас, подобно тому, как это сделал бы крокодил, но которых мы, к сожалению, проглатываем сами. Вот почему я в первую очередь вооружился не карабином или винтовкой, а синтомицином и другими сильными антибиотиками. Я замечал, что советские люди, побывавшие в той или иной стране (особенно это касается стран нашего социалистического лагеря), делаются большими друзьями этой страны. Так, в Москве есть целая группа «албанцев». Например, Илья Копалин, Александр Твардовский, Степан Щипачев, Валерия Герасимова, Борис Галин... Попробуйте заговорить с ни
ми о Шкодере или Саранде, и они тотчас, просветлев лицами, и оживившись, и вспоминая все новые и новые подробности, начнут рассказывать о маленькой красивой стране и о ее замечательном народе. Надо полагать, дело тут не только в красоте страны, но, по-видимому, и в том приеме, в той атмосфере братства, которая окружает гостей во время их путешествия. Есть в Москве такие друзья и у Вьетнама. Ну, пожалуй, одним из старых друзей можно назвать Романа Кармена, который едва ли не первым из советских людей пробрался во Вьетнам, когда там еще шла война, и своей вездесущей, точной, как снайперская винтовка, камерой внимательно обсмотрел и джунгли, и рисовые поля, и города, и десятки и сотни жителей Вьетнама. Я и позвонил ему первому. После того как я сказал, что еду во Вьетнам и хотел бы посоветоваться, в трубке долгое время раздавались одни лишь междометия, в которых нельзя было уловить конкретного смысла, но общий смысл которых сводился к одному, что несколькими секундами позже Роман Лазаревич выразил уже словами: «Завидую, просто завидую! Если бы мне поехать туда хотя бы на месяц, пройти по старым местам! Да знаете ли вы!.. Да можете ли вы представить!..» Но тут уж опять невозможно было ему удержаться от междометий. Конечно, если и во время обычной поездки человек сдружается со страной, то тем более поймешь Кармена, проведшего целый год в стране воюющей, ползавшего по жидкой грязи, ночевавшего где попало, до онемения натруждавшего ноги... Одним словом, что и говорить, на войне как на войне! ...Генрих Боровик, напротив, без излишних эмоций сразу проявил свою молодую журналистскую хватку: — Ну, во-первых, перечитай «Тихого американца», это все.же лучшее, что есть в западной литературе о Вьетнаме. Во-вторых, там ведь действует Международная контрольная комиссия. Постарайся, чтобы она тебя аккредитовала, и тогда ты смог бы
побывать и в Южном Вьетнаме. Понимаешь, что это значит! И хотя я отлично понимал, что все это утопия и полет фантазии, но в глубине души верилось: будь на моем месте Генрих, он-таки, вероятно, пробрался бы за семнадцатую параллель и сумел бы организовать вполне сенсационный материал из Южного Вьетнама. ...Известный фотокорреспондент Дмитрий Баль- терманц несколько ленивым голосом (от бесчисленных поездок по разным странам света) успокаивал насчет жары: — Жары не бойся! Жара страшна, если нужно работать. Ты ведь не будешь сажать рис под палящими лучами солнца? Или мостить дорогу? Или носить тяжести? Ну, значит, и нечего бояться жары. ...Павел Григорьевич Антокольский принял меня у себя дома. Со свойственной ему энергией, перескакивая с одного предмета на другой и быстро ходя по комнате и набивая при этом трубку, он говорил то о необходимости запастись карловарской солью, то о необходимости глубже заинтересоваться вьетнамской поэзией, то о лаковой живописи, то о блюдах, приготовленных из собаки, то о старинных пагодах, то о москитах, хватающих за щиколотки, как скоро ночью высунешь ноги из-под москитной сетки. — Ну что же жара? Я, правда, был там зимой, но я ни одного дня не страдал. Зато каждый день наслаждался. И красотой Ханоя, и древним искусством, и общением с людьми. Если же у меня начинало колоть в области сердца, то я шел в гостиницу и ложился на два или три часа. Советую вам делать так же. ...Мариан Ткачев, хорошо знающий вьетнамский язык и только недавно из Вьетнама возвратившийся, написал несколько рекомендательных писем, дал мне кучу книг вьетнамских писателей, переведенных на русский язык, и, что, пожалуй, самое главное, снабдил большой подробной картой. Карта была на вьетнамском языке и состояла из двух, не склеенных
еще между собой листов. Впрочем, я взял только один верхний лист, ибо, несмотря на советы Генриха Боровика, не собирался аккредитоваться в Международной контрольной комиссии и пробираться в южную часть страны. Уже здесь, в Москве, откладывая в сторону один лист карты, нельзя было не почувствовать острой трагедии народа, разделенного надвое. Как бы поняв мои мысли, Мариан Ткачев сказал: — У вьетнамцев есть поговорка, я, правда, не советую вставлять ее в будущие очерки, потому что она так часто употребляется всеми журналистами, что как-то даже неприлично. А поговорка такая: «Не велика река Бенхаи *, но она протекает через сердце каждого вьетнамца». Мариан Ткачев не советовал вставлять в очерки эту поговорку. Конечно, время от времени возникают вещи, как бы запрещенные для журналистов вследствие частого их употребления. Хорошо кто-то первый сказал про нашу страну: она так велика, что солнце никогда над ней не заходит. Молено было простить, когда кто-то второй повторил это, разумеется, без кавычек, а просто как образ. Ну и хватит. В применении к Вьетнаму есть определенные запрещенные для журналиста вещи. Все их я знал, еще сидя в Москве. Когда я впервые прочитал легенду об озере Возвращенного меча, мне было интересно; когда я в следующей книге тотчас, на первых лее страницах, прочитал эту легенду снова, рассказанную теми же словами, я подосадовал; постепенно выяснилось, что каждая очерковая книжка о Вьетнаме, как скоро дело касается описания Ханоя, пересказывает почти слово в слово эту легенду. Посмотрим, удастся ли- удержаться мне. То же самое можно сказать и про легенду о бе- * Река на 17-й параллели. Служит границей между Северным и Южным Вьетнамом.
теле и про легенду о женщине, ожидавшей своего мужа и превратившейся в гору. Другое дело — бухта Ха-Лонг сказочной будто бы красоты. Это большая бухта, и сколько бы людей про нее ни рассказывало, каждый, видимо, расскажет по-своему, увидит что-нибудь свое, не увиденное никем из его предшественников, хотя бы вьетнамцы и возили его все на том же дежурном катере, все по тому же раз и навсегда определенному маршруту. Вот неожиданная проблема: как быть с пальто? В Москве стоит пронизывающий холод, а на другом конце маршрута, надо полагать, дикая жара. Выйти в Ханое из самолета в пальто или даже с пальто в руках смешно. Это все равно, что в январе на Внуковском аэродроме вышел бы из самолета человек в трусиках и майке. Что же самое трудное перед такой поездкой и во время ее? Оторваться от неотложных дел в Москве? Запастись тропическим гардеробом? Переносить климат? Не захворать малярией? Нет, самое трудное — забыть все, что читал и слышал о той стране, куда едешь, чтобы увидеть ее совершенно новыми глазами, увидеть и удивиться. Летит со мной в Китай большая группа кубинцев. Оказывается, путешествовать без языка ужасно даже и по своей стране. Я по-кубински знаю только два .слова: Кастро и Гильец. Я и говорю им: Николас Гильен — хороший поэт. — О! О! Гильен! — Бросились пожимать щуки и обнимать, как будто я сам превратился в Нико- . ласа Гильена. Больше мы не сказали друг другу ни слова, но каждый раз, когда кубинцы меня видели,
Иркутск. Перед кубинцами и китайцами у меня было то преимущество, что я все же был у себя дома. К тому же требовалось истратить оставшиеся тридцать рублей; за границей не понадобятся советские деньги. Я сел в автобус и поехал в центр города. Походил некоторое время по главной улице и зашел поужинать в «Байкал». В очень длинном зале народу было полно. Сначала за одним столиком со мной посидели два паренька, но так как официантка долго не подходила, то терпение у них лопнуло, и они пошли в другой конец зала, а на их место сели два новых человека. Я успел заметить, что руки у пареньков огрубевшие, в ссадинах и в той въевшейся в кожу рабочей черноте, которая не отмывается. У большинства ужинающих были тяжелые рабочие руки. Вновь подсевшие два человека были тоже довольно молодые люди, лет по двадцати пяти. Простые рабочие. Правда, один из них немного занимается фотографией и печатает снимки в местной газете. К концу ужина он уж заручился моим московским адресом, дабы послать через меня фотографии в центральную газету. О чем бы ни заходил разговор, оба эти человека его поддерживали, причем на таком уровне, как если бы у них было высшее образование и как если бы они повседневно интересовались всем, что происходит в государстве и в мире. А говорили и о новой авиации, и о проблемах, связанных с Иркутским морем, и о внешней политике, и о ремонте города. Между тем подошла официантка. Оказалось, что в «Байкале» ничего байкальского или сибирского нет, ну, там, омуля или, на крайний случай, хотя бы пельменей. Пришлось взять украинский борщ и бифштекс «по-английски», на чем (с приложением ста граммов водки) и закончила существование моя последняя советская тридцатка. расцветали улыбками, здоровались, как со старым знакомым. Гильен был у нас, как «здравствуй» или как «друг».
Ночные города с самолета похожи на потухший, но еще с горячими мерцающими углями костер. Если же самолет летит очень высоко, а город огромный, то это больше всего похоже на Млечный Путь, Непредусмотренный (из-за погоды) ночлег в Иф- кутске, полтора дня, проведенные в Пекине, да еще целый день полета от Пекина — все это создало не ложное впечатление, что Ханой более или менее далеко от Москвы. Четыре дня пути на самолетах в наше время — это, должно быть, Так далеко, что трудно себе и представить, ибо, кажется, и нет на земле таких расстояний, куда надо было бы лететь на современном самолете четыре дня! Советский инженер, бойкий, разговорчивый парень с усиками, обучает русскому языку стюардессу, миловидную китайскую девушку: — Значит, как тебя зовут? — Ню!.. — Ах, Аня! Хорошее имя. Значит, так, Аня, скажи, сколько тебе лет? Лет? Год? Сколько? Пятнадцать? Двадцать? Когда летишь на современном скоростном самолете на высоте девять тысяч метров, нельзя сказать, что летишь над такой-то областью или даже над такой-то страной. Ни области, ни страны не имеют ровно никакого значения. Уж не различаешь признаков деятельности неугомонного человека, ни его самого, копошащегося там, внизу. Только земля и вода. Земля коричнева и слегка округла. Вода извилиста. Земля прошита водой, как прожилками бывает прошит зеленый древесный лист. Такой увидят землю первые астронавты, прилетевшие к нам с других планет. Такими увидятся, наверно, нашим астронавтам иные, невиданные доселе планеты.
Девушка очаровательно улыбается и ничего не говорит, а парню кажется, что у них происходит оживленный разговор, хотя говорит все время он один: сам спрашивает, сам отвечает на свои вопросы и сам же не замечает этого. — Она прекрасно говорит по-русски! — воскликнул он, наконец, когда девушка отошла к другому пассажиру. Имея более трезвый взгляд на познания Ню в русском языке, я предпочел объясняться иным способом. На ладони я провел ногтем черту и показал: Китай— Вьетнам... Часы (показал на часы), а затем нарисовал большой знак вопроса. Девушка сходила в кабину к летчикам и написала на бумаге: «Восемнадцать ноль шесть». Итак, до пересечения границы осталось двенадцать минут. Вьетнам... Страна, которой не было на карте земного шара еще несколько лет назад. Была французская колония с общим названием Индокитай. Но ведь всегда существовал вьетнамский народ, вьетнамская земля, вьетнамский язык, культура, обычаи, сказки, песни.. Кто-то из французов написал: «О чем говорить? Вьетнамцы возделывали землю и сажали рис, когда еще не начиналась история Франции. И будут возделывать землю и сажать рис, когда, возможно, история Франции прекратит свое течение». Я процитировал фразу неточно, ибо схватил ее на память, а потом уж не мог найти ни той книги, ни страницы в ней, но за смысл ручаюсь. Присниться эта фраза мне не могла. Вьетнам. Страна, о которой деловитая французская журналистка пишет книгу с романтическим названием «Нефритовые палочки», а поэт романтического звучания пишет книгу с лобовым названием «Сила Вьетнама»... Вьетнам. Страна, находящаяся где-то по ту сторону мечты и по ту сторону края света... Впрочем, стоп! 18.06. Граница Вьетнама со стороны Китая находится как раз под нами.
Перед посадкой я еще раз взглянул на землю и увидел, что самолет низко летит над домиками, окруженными банановыми деревьями, потом колеса стукнулись о землю. В Иркутске было прохладно. В Пекине было прохладно. В Ухане было прохладно. Может быть, и здесь... Почему бы вдруг, если везде по трассе было прохладно, почему бы в последней точке обязательно быть жаре? Впрочем, когда самолет остановился, началась суета, и некогда было думать о погоде. Опомнился я уже, сидя в машине, в маленьком, старого выпуска «Москвиче», куда, кроме меня, поместилось еще четверо вьетнамцев. Главным и, так сказать, протокольным встречающим был Те Хань, поэт, член редколлегии газеты «Литература», человек лет сорока, с несколько иконописным лицом и большими печальными глазами. Уже, пока ехали до города, он успел сказать мне, что родился на юге, по ту сторону семнадцатой паралле2 В, Солоухин 17
ли, что очень тоскует но родным местам и что большинство его стихов теперь об этом. Так, буквально в первые же минуты на вьетнамской земле трагедия разделенной надвое страны, разобщенного на две части народа заглянула мне в глаза большими печальными глазами Те Ханя. Черненький кудрявенький юноша с маленьким, чуть-чуть припухлым ртом сказал, что будет моим переводчиком и что зовут его Нгуен Нгок Кыонг. Перспектива каждый раз называть его так длинно смутила меня, я спросил: — А как попроще? Меня вот, например, зовут Солоухин Владимир Алексеевич, но можно называть и просто Владимир и даже Володя. Юноша ответил: — Можно называть так: товарищ Нгуен Нгок Кыонг. Впоследствии, сближаясь, мы прошли через несколько стадий упрощения этого имени. Сначала некоторое время фигурировали два последних слова, именно Нгок Кыонг, потом осталось только Кыонг, а в последние дни Нгуен Нгок Кыонг разрешил называть его товарищ Кы или даже просто Кы. Поскольку мы к этому все равно пришли* то я, очевидно, в этих записках буду называть его так с самого начала. Третий товарищ, напротив, как я ни добивался, не захотел, видно из скромности, назвать своего полного имени. — Можете называть меня Хиеу. Этого будет достаточно. — А вы где работаете, тоже в газете «Литература»? — Нет, я работаю в другом месте. Но в течение этого месяца у меня не будет иной работы, кроме как помогать вам. В отличие от всех встречавшихся мне в течение месяца вьетнамцев у Хиеу был не курносый, а с сильной горбинкой или даже полукруглой орлиной формы нос. Средние зубы поставлены под сильным наклоном вперед. Во всем остальном он не отличается
от окружающих, так же худощав, такого же небольшого росточка. Впрочем, еще одно отличие: знает несколько русских слов, вернее, ровно столько русских слов, сколько нам было нужно каждый раз, чтобы понять друг друга, если товарища Кы почему-либо не оказывалось поблизости. На шофере товарище Си вместо рубашки — гимнастерка с засученными рукавами и поношенным воротом. Он недавно демобилизовался, жениться еще не успел. С остальными товарищами, встретившими меня на аэродроме, мне потом встречаться не приходилось. Все же как одинаково устроены люди! Когда в Алепино приезжал ко мне в гости кто-нибудь из друзей, как мне хотелось, чтобы и река выглядела пошире, и лес побольше, и трава позеленее!.. Особенно это касается реки, которая и правда у нас очень мала. Вот мы подъезжаем к огромной реке под названием Красная. Это вторая по величине река Вьетнама: первая — Меконг — протекает на юге. Машина въехала на узкий длинный мост, По которому несколько лет назад уходили из Ханоя последние французские
солдаты. Некоторое время едем над рекой, потом начинается земля. — Это еще не берег, — торопливо предупреждает меня Те Хань. — Это еще только остров, а потом опять будет река. Как будто если бы река оказалась не такой широкой, то это повлияло бы в глазах гостя на престиж Вьетнама. Но люди на земле более одинаковы, чем мы иногда думаем. Про мост рассказали мне и серьезную историю. Его вьетнамцы во время войны всеми силами старались взорвать. Пускали по реке плоты со взрывчаткой, так что взрыв должен был произойти под самым мостом. Операция почему-то не удалась. Тогда решились на отчаянный шаг: пустили уж не плоты, а несколько грузовиков на самый мост. Предполагалось, что шоферы выпрыгнут из машин перед самым взрывом и бросятся в реку, чтобы уцелеть. Сорвалась и эта операция. А вскоре, буквально через несколько дней, из Женевы пришло перемирие. Теперь все радуются, что мост остался цел, а то сколько бы средств ушло на его восстановление!.. Справа от дороги пруд. Голенькие коричневые ребятишки барахтаются, брызгаются, кувыркаются в мутной воде точно так же, как если бы машина шла по дороге от Москвы к Рязани. Так вот, теперь я вспомнил. Выход из самолета был равен по впечатлению тому моменту, когда входишь из прохладного предбанника в горячую, душную баню. Рубаха мгновенно прилипла к телу. В машине мне все казалось: это временное. Сейчас приедем в гостиницу, открою окно на улицу, останусь один (может быть, жарко еще и от тесноты в машине!), остыну, все будет в порядке. Машина останавливается, мы заходим в дом,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4