тушиного гребня. И царские кудри, и золотые розги, и ятрышник с любкой—эти российские родственники бразильских орхидей, и яркие связки золотых ключиков — все это росло, цвело, шумело пчелами и шмелями, скрывая от нас дорогу. Коля и Николай разошлись в разные стороны искать, нет ли где колеи. Их русые головы мелькали в высокой траве. Но колеи нигде не было, и мы поехали зигзагами по цветущему лугу. Лошадь упиралась, шла неохотно. Приходилось не только понукать ее лозой, но и тянуть за узду. — Нужно выехать на старое место и пустить лошадь одну, — пришло в голову Николаю. — Если она была здесь хоть один раз, то сама найдет дорогу. Так и сделали. Лошадь сама, и гораздо охотнее, пошла не вправо, куда мы ее тянули силой, а левее, и скоро, преодолев сырое, чавкающее пространство, вывезла на колею. Николай торжествовал. Да и все мы торжествовали. Оно хоть и красиво заплутаться в цветах, но все же лучше не заплутаться. Дорога пошла хорошая, торная, а Коля с Николаем переглядывались все тревожнее и таинственнее. Они явно были чем-то обескуражены и даже не шептали, как сначала: «Не попасть бы только на Троицу». Показалось село. У крайнего дома спросили старушку, что это. — Троица, сударики, Троица, она самая и есть. — Далеко ли до Дубков? — Как вам сказать, мерили тут черт да Тарас, а у них веревка оборвалась. Один говорит: «Давай свяжем», а другой говорит: «Так скажем». Поезжайте, доедете. Из всей Троицы запомнилось, как через дорогу бегали девушки с тарелочками. На каждой тарелочке лежало печенье. Нам объяснили, что здесь дом для престарелых, и теперь у них полдник. Справа долго тянулось фиолетовое поле цветущего люпина. Земля потрескалась. На дороге толсто и пышно лежала пыль. Когда же въехали в Дубки, то есть попали на каменную дорогу, соединяющую Владимир с Кольчугином, проскочивший грузовик поднял такую дымовую завесу, что пришлось закрыть рот, чтобы не хрустело потом на зубах. 70
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4