пив, говорит, как бы стараясь усовестить кого-то и пристыдить: «Нехорошо, нехорошо...» Кроме того, в виде мусоринок из избы попадают иногда к людям слухи, что почему-то забижает Егора Михайловича его старуха, заставляя жить в закутке и всячески принижая. Обиднее всего, что это та самая старуха, о которой он (второе классическое изречение после «почты-связи») всегда говорил: «Паша! Ангел ты мой непорочный!» В последний раз я видел его совсем недавно. Он брел навстречу сырому осеннему ветру с палкой и кошелкой в сторону леса. Красные глаза его слезились на ветру и часто моргали. — Есть ли грибы-то? — спросил он у меня, хотя мог бы и не спрашивать, видя кузовок, полный грибами.—« Хочу вот тоже походить. — На Миколавку иди, Егор Михайлович, —там белых много. — Мне хоть масляток, ладно уж белые-то.., — На Миколавку иди, там и маслята есть. — То-то на Миколавку... И, как бы вспомнив наши неторопливые курения и беседы, доверительно пожаловался: — Плохо мое дело. Никуда не годится. Вот уж и нагнуться боюсь, как бы не упасть, * * * Единственный сын Егора Михайловича (после шести дочерей), Костя, одногодок мне и Юре Семионову. Но если Юрка был мальчишка сорви голова, если я постоянно водился то с Черновыми, то с Грубовыми, то с Васей Кузовым, Костя рос отдельно от всех нас, в детских играх и забавах не участвовал, но когда надо было ему кататься на лыжах и салазках, то, понаблюдав из окна, как забавляемся мы, он потом один пытался воспроизводить все наши игры и забавы. Началось все это с неусыпных и чрезмерных забот родителей о единственном, наконец-то родившемся сыне: как бы не продуло, как бы не застудился, как бы не зашибся, а потом постепенно превратилось в привычку и, наконец, в характер. В годы войны (Костю по какой-то болезни не взяли в армию) он и буквально остался в селе один из своих ровесников. 436
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4