— Нет, милые, своих шесть ртов, всё припиваем. А спросите вы вот у кого. Этот дом тесовый — раз, под красной крышей — два, потом еще четыре дома пропустите, а в седьмом доме поинтересуйтесь: у них и корова есть и народу мало. Но и в этом доме, хоть он и седьмой, нас постигла неудача. Там просто-напросто никого не было дома. Тогда мы стали спрашивать подряд, и в одном месте клюнуло. Старуха лет шестидесяти, плотная и полная, восседала в окне с наличниками, как бы вставленная в ажурную рамку. — Много возьмете? — Да хоть пол-литра. — Эк вы жадные, стану я из-за пол-литра кринку починать. Берите всю. Она исчезла из окна, и минут десять ее не было. Потом она вынесла нам две литровые банки, в каких обычно продают маринованные огурцы. Я как отхлебнул, сразу понял, что молоко если не на половину, то на треть разбавлено водой, хорошо, если кипяченой. Безвкусная жижа никак не пилась, хоть выливай на землю. Негромко, про себя заговорила Роза: — Вот бабушка добрая — жирного молока нам продала. А бывают такие бессовестные старухи, не только снятым — разбавленным торгуют. Поболтаешь по банке, а стенки чистые-чистые остаются. — При этом, конечно, она поболтала молоком по банке, и стенки, конечно, остались чистые-чистые. Старуха побагровела. — Вы думаете, мне деньги ваши дороги? Вот ваши деньги, — и она бросила их на землю, но тут же схватила снова, видя, что Роза сделала некое движение в сторону тех же денег. — Бабушка, да мы не про вас, мы про тех, бессовестных... Я воспользовался переполохом и вылил молоко в пыль. Оно долго стояло синей лужицей, не впитываясь и не растекаясь. Мальчик с удочками, лет семи, наверно внучонок, внимательно смотрел на происходящее. Почти напротив старухиного дома магазинчик. Больше из любопытства, чем из нужды, мы зашли в него. Вот добросовестно записанный мною немудреный 31
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4