я посмотрел на ходики, они показывали десять часов вечера. Я проснулся от внутреннего толчка, и таким внутренним толчком была мысль об отце. Разбудив друзей, я сказал, что надо идти домой, потому что время еще не позднее, вьюга затихла и оставшиеся три километра мы пройдем без труда, что мы просрочили много времени, что давно нужно спасать отца, а то он замерзнет до смерти. Действительно, три километра от Шунова до Олепи- на мы прошли без приключений. Когда я отворил дверь в избу, навстречу мне метнулась бледная, перепуганная мать, а с печи раздался спокойный, как и всю жизнь, голос отца: — Я говорил, что найдутся. Где вы столько времени пропадали? — Мы-то ладно, ты как оказался дома раньше нас? — А что? Чай, не первый раз. В это время бросай вожжи, не мешай лошади, она довезет сама. — Но ведь лошадь остановилась, свернула в сугроб! — Ну-к и что? Постояла, отдохнула и опять пошла. Дело привычное. Итак, дорога к нам от Ставрова, вернее, отсутствие дороги отрезало нас от «Большой земли». Зимой — снега, весной и осенью — грязь, в летние дожди—тоже грязь, и такая же непролазная, как весной или осенью... Автомобили, как я говорил, появлялись в наших местах только случайные, было их мало, но были они первыми вестниками, и по ним, случайным и редким, можно было представить, к чему придет дело через десяток лет, Но тут началась война. В войну я служил в армии. По рассказам знаю, что Олепино испытало в эти годы, кроме обыкновенных, два совсем оригинальных и совсем противоположных друг другу вида связи с внешним миром. Во-первых, из городов потянулись в деревню люди с салазками. Бредя пешком и волоча за собой салазки, эти люди пробирались от деревни до деревни, от села до села, забираясь иногда глубоко в суровые просторы Владимирского ополья. На салазках они везли одежонку, городские платья, городские туфли, платки, пальтишки, 297
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4