тились! После этого и вызвали нас в Москву. Два года выступали мы по разным концертам. Принимали — спасу нет, лучше, чем Лемешева с Козловским. Я, может, так в артистах бы и остался: дело не пыльное, а денежное. Однако к земле, на родину потянуло. — Что ж, по всей округе вы один играете или еще рожечники есть? — Зачем один? Есть кое-где. Недавно областной смотр самодеятельности был, нас тоже позвали. Известный артист приезжал. Понравились мы ему. Повел он нас в «Клязьму», в ресторан то есть. Выпьем, выпьем, опять играть. Оченно ему понравилось. «Я, говорит, вас, ребята, в Москву забираю. Надо, чтобы все вас слышали, а то помрете, и концы в воду. Я, говорит, вас на пленку запишу. В кино, говорит, вас снимем, чтобы память потомству осталась...» — И что же?.. — Неловко получилось. Смешно, можно сказать. Выдал он нам командировочные на поездку, ну, а наши их пропили. А пропили — неловко стало, совестно. По деревням все и разбежались. Поди теперь собери. А может, кто и не пропил, да тратить пожалел. Дармовые деньги, как с неба свалились. Ну что бы вам еще-то сыграть, вот это разве? — и Василий Иванович бойко заиграл краковяк. Играл он очень хорошо, но нужно сказать, что рожок создан для того, чтобы слушать его на некотором отдалении, из-за пригорка, из-за перелеска, через луг, через поле. А особенно на ранней заре. Вблизи игра его несколько громковата и пронзительна. Историю эту я рассказал, забежав за несколько дней вперед, пока мы прощались с кобелихинскими рожечниками, из которых ни один уж не мог сыграть как следует, «Ничего, — сказали, — у нас не выйдет, совсем отвыкли, да и зубов нет, да и вообще без стру- банья-то...» Однако нельзя сказать, что мы проходили зря. Во- первых, послушали колхозное собрание, во-вторых, познакомились с хорошими людьми и многое узнали, в-третьих, унесли на память по отличному пальмовому рожку, которые лет через двадцать так же трудно будет достать на земле, как и живого мамонта. 191
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4