в ленту, и, наконец, овраг до половины заполнила плотная белизна. Это обнадеживало. Такой туман не мог родиться в простом овраге. Он мог родиться лишь в том случае, если там на дне, в травах, пробирается речная вода. Совсем стемнело, когда пришел отец шести сыновей — колхозный бригадир, молодой мужчина в вылинявшей и выгоревшей гимнастерке. Он повел нас на ночлег. В избе, куда мы пришли, было еще темнее, чем на улице. Однако темнота не могла скрыть того, что горница прибрана плохо, на столе возвышается гора свеже- нарубленной махорки, и хозяин, округлобородый старик, сгребает махорку в фанерный ящик. Тут же на столе валялось множество листочков от численника, предназначенных на цигарки. Керосиновая лампа трепетно осветила горницу, и мы увидели, что у старика красные слезящиеся глаза и до черноты закоптелые пальцы. Старая женщина, вздувшая огонь, оглядела нас всех и остановила на мне странный долгий, вопросительный взгляд. Потом она вышла, но тут же вернулась, начала хлопотать с самоваром, а я то и дело ловил на себе ее взгляды, от которых становилось жутко. Сначала во взгляде ее был немой вопрос, потом почти мольба, потом осталась одна лишь боль. Тогда я осмелился, спросил ее, почему она на меня смотрит, может где-нибудь видела раньше? — Думала, сын вернулся, да поначалу не открываешься. Сын у меня был — две капли с тобой. Тринадцать лет жду. Бумаг похоронных не было — значит, прийти должен. — Полно пустое говорить, — грубовато оборвал ее муж-старик. — Кому прийти, все давно пришли. Женщина вышла. Старик снял со стены фотографию и дал нам. — Правда, схож ты на нашего Леньку, я и то усомнился. На фотографии был молодой, круглолицый парень, русый, здоровенный, курносый. Я, признаться, не нашел в нем большого сходства с собой, но матери виднее — значит, что-то было. Я не сказал своим спутникам, зачем мы пришли 10 В, Солоухин 145
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4