равнодушно, сам не веря в эту меру наказания, говорит бригадир. — Да черта ли мне в твоих трудоднях? Штрафуй хоть на пятьдесят! — вновь вдохновляется колхозница. — Ну да. Значит, весной, как понадобится пахать тебе свою усадьбу, придешь ко мне лошадь просить, а я и не дам. Или за дровами зимой — тоже лошадь нужна. — Дашь, — смеется колхозница, — пол-литра поставлю — и дашь, алй я тебя не знаю?! Однако сердце ее размягчается, и видно по Есему, что, может быть, она и сходит сегодня на колхозную работу. — Ну, так, значит, я, Анна Ивановна, пойду. Загон-то за конным двором, там уж ее, чай, начали копать, картошку-то. ...Вот под осенним дождичком среди поля ржавеет какая-то машина, не то культиватор, не то сеялка — издали не разберешь, а подойти поближе невозможно: ноги увязают в размокшей холодной земле. Эта машина так и будет стоять среди поля, пока не замерзнет земля. Тогда, может быть, ее вырубят из мерзлой земли и увезут, но скорее всего никто вырубать ее не станет, и так она и останется среди поля в зиму. ...Вот груды льна под открытым небом, который посеять — посеяли, и даже выдергали, и даже сложили в кучу, но так и оставили гнить, не выколотив хотя бы льняного семени, а стоит он не меньше ста тысяч рублей. Весной при пахоте он будет мешаться, и его без дрожи в руках подожгут, и весь он сгорит, на всю округу накурив душистым синим дымком. ...Владимир Константинович Клепиков, популярнейший в наших местах человек, недавно рассказал мне, как он провел первый день в колхозе, когда принял председательские дела в селе Черкутине, то есть в четырех километрах от нас. Если бы я писал не документ, а чистую беллетристику с вымыслом, то, конечно, я ради художественной выразительности тотчас перенес бы этот случай в Олепино, являющееся, ну, что ли, главным героем книжки. Надо ли жалеть, что дела в Олепине все же были не так вопиюще безотрадны, как, скажем, в соседнем Черкутине, и нашему новому председателю не пришлось начинать с того, с чего начал Клепиков. Однако вот как было дело. Приняв дела, Клепиков пришел с утра на молочную ферму, или, правильнее будет сказать, на скотный двор, где содержались колхозные коровы. «Смотрю, — рассказывает Владимир Константинович, — коровы стоят чуть повыше, чем по колено, в жидкой навозной грязи так, что подойти к ним невозможно. Как же, думаю, пойдут сейчас доярки? Пришли доярки. Тотчас они сняли с себя юбки, и в одних штанах, то есть в одних женских панталонах, устремились к бедным коровам. Ясно, что обмывать вымя у коров было бесполезно, поэтому молоко в подойниках, когда доярки выходили со двора, было с шоколадным, а точнее, с навозным оттенком. В дальнем конце сарая, — продолжал рассказ Клепиков, — доярки показали мне: лежала в жиже дохлая корова. Она лежала там вторую неделю, собаки отъели у нее щеку и немного поцапали бок, то есть те места, которые выступали из навозной жижи. В первые секунды я просто возмутился, но тут же подумал, что теперь ведь это хозяйство мое и рано или поздно дохлую корову надо вытаскивать. Не лучше ли с этого и начать? Я подозревал, что если сказать прямо, то никто из колхозников варакаться в навозе не будет. Захожу в одну избу, сидит здоровый мужчина, читает газету. — Приходи на ферму, там будет небольшое совещание, — сказал я ему. Мужчина начал одеваться. Таким образом я пригласил шесть человек. Все они пришли в резиновых сапогах, в рабочих куртках, а я, конечно, еще по-городскому: в туфлях, хороших брюках и габардиновом летнем пальто. Сколько бы я ни упрашивал пришедших мужиков лезть за коровой, сколько бы я Дуда ни посылал, они все равно не полезли бы. Оставалось одно: — Коммунисты есть? Вышли два человека. Сам я тоже коммунист. — Ну что ж, товарищи коммунисты, пошли! И, нарочно не сняв даже пальто, которое, вобщем-то, можно было снять, первый полез к корове. Чтобы ухватить корову за хвост, пришлось по локоть окунать руку в грязь. Все шесть человек оказались тут же. Оттащили корову подальше на лужок, перемазались все, стоим, смотрим друг на друга и смеемся. И — черт возьми! — радостно ведь смеемся, как будто и правда вернулись жи- вы-здоровы из смертельно опасной атаки, как все равно разрядка какая произошла, и мы поняли друг друга не на одну минуту, а навсегда. — Скоро здесь будут деревянные полы, а доярки будут ходить в одинаковых синих халатах и красных косынках. Конечно, хохот поднялся среди доярок в ответ на мои слова». Клепиков замолчал и задумался. Мне не надо было расспрашивать его, появились ли деревянный пол и красные косынки, потому что я знал, что этот человек за три года так сплотил людей колхоза, так повел дела, что колхоз сделался чуть ли не передовым, и слава о нем пошла по окрестным деревням, и вырос новый, огромный, светлый скотный двор с подвесной дорогой, деревянным полом и электричеством, и дояркам не надо было снимать юбки, чтобы идти доить коров, но стали они ходить в одинаковых синих халатах и красных косынках, а коровы стали давать в три раза больше К 1Кстати сказать, история Владимира Константиновича Клепикова могла бы послужить основой для повести или пьесы с конфликтом. Поднятый им из помянутой грязи и выведенный на светлую дорогу колхоз преобразовали в совхоз, и в этом не было бы
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4