— Батюшки мои, родименькие, да как же я теперь усну? Как почал он орать, а глотка-то, видать, луженая, да как начал кулачищем по столу, а рукав-то засученный по локоть, а рука-то волосатая! В один вечер все мужики до единого были записаны в колхоз, но как только уехал довольный Хомяков, половина тотчас выписалась из колхоза. Тогда в селе опять появились знакомые наши Иринин и Лосев. Иринин сделался гораздо мягче и ласковее, чем в первый шриезд (я судил, конечно, по отношению ко мне, мальчишке), в частности, он стал дарить мне иногда мятные пряники. Однажды Лосев, придя с собрания, схватил меня на руки, положил на ладонь и так поднял к потолку. — Э, брат, да в тебе больше пуда! Колхоз-то все же мы организовали, — весело сказал он вдруг мне, барахтающемуся у него на ладони, — и назвали «Культурник». Понимаешь, нету? Иринин захохотал, ибо «понимаешь, нету» была любимая приговорочка, любимый сорнячок Хомякова, и теперь Лосев, значит, передразнивал его. Смех Иринина для меня был более неожидан, чем озорная выходка Лосева. С тех пор, если не брать последние пять- шесть лет, во всякое время в селе сидел какой- нибудь уполномоченный. Надо послать людей на лесозаготовки — уполномоченный, посевная — уполномоченный, уборка — уполномоченный, картошка — уполномоченный, овес — уполномоченный, заем — уполномоченный, перевыборное собрание — уполномоченный. Но странно, что все они для меня теперь безликая вереница людей, кроме самых первых уполномоченных — Иринина и Лосева. Потому, наверно, что на долю этих людей выпала не роль мелочной опеки колхозников и не мелкая роль так называемых «толкачей», но надо было им совершить почти непосильное: убедить мужиков, закоренелых, пусть и микроскопических собственников (деньги на лошаденку копил семь лет, выбирал лошаденку на семи базарах, кормил лошаденку семь голодных зим, а теперь веди со двора ни хотя бы за ломаный грош), надо было убедить их, что отдать лошадь, отдать сарай, отдать, наконец, землю выгодно будет для самих же мужиков. Надо было убедить их (моя хата с краю, я ничего не знаю), что «мы» — это лучше, чем «я», и что радостно приобщиться к великой силе коллектива. Задача хотя бы в какой-то степени облегчалась тем, что знакомо было по «миру» словечко «сообча»-, так что, может быть, на первых порах и не надо было углубляться в теоретические глубины, а твердить мужикам одно, что сообща работать легче и если будут они и жить и работать сообща, то им же самим будет лучше. Так или иначе, два коммуниста — Иринин и Лосев — совершили в селе Олепине и прилегающих к нему деревнях тот революционный перелом, который мы называем коллективизацией. В Олепине колхоз назвали «Культурник», в Курьянихе — «Показатель», в Прокошихе — «Путь к социализму», в Шунове — «Красный авангард», а калининские мужики (так я и не узнал по прошествии многих лет, кто же первый выкрикнул из мужиков) дали колхозу ласковое название «Зеленый лужок». Волна коллективизации докатилась до Олепина немного позже, чем, например, до центральных черноземных земель, и первоначального азарта, когда тащили в одно место и коров, и овец, и кур, и гусей, и уток, и чуть ли не ложки и плошки, олепинские мужики избежали. В несколько дворов — еще не было своего колхозного — свели лошадей, свезли в одно место телеги, засыпцли семенной фонд и стали крестьянствовать «сообча». Трогательно это первое наивное стремление все до капельки разделить поровну, и если появлялось в колхозе два ведра постного масла, то хоть по стакану, а нужно было раздать его на трудодни. Поэтому списки того, что раздавалось на трудодни, были длинны и обстоятельны: гороху — по- сорок граммов, вики — по шестьдесят, меду — по четыре грамма, высевок из-под триера — по двадцать пять. После каждой, ну, что ли, кампании, или, по- старому говоря, страды, после покоса, навозной, жнитва, устраивали в селе складчины, то есть пускалась шапка по кругу, а посреди села, на зеленой траве под ветлами, устанавливались в длинный ряд столы. Несколько женщин (чаще всего тетя Агаша, да тетя Поля, да еще кто-нибудь к ним в придачу) брали на себя все хлопоты по столу, как-то: в огромных бельевых чугунах, называемых .корчагами, тушили картошку с бараниной, пекли пироги, готовили зеленый лук, разделывали селедки. Деревенские люди предпочитают крепкое вино, а пьют его преимущественно из стаканов, так что тот первый период, который длится обычно от момента, когда гости сядут за стол, до момента, когда запоют песни, во время складчины был недолог. Дмитрий Бакланихин растянет мехи у гармони, и звонкий бабий голос, не мешкая ни секунды, вплетется в игру и стремглав взлетит ввысь, как если бы гармонь выпустила его. из своих добрых, просторных рук. Где песни, там и пляска. Пошли мелькать над головами разноцветные платки в бабьих руках, пошли перебивать друг друга бойкие частоговорочки. Обычно в конце концов не хватало вина, и бабы, зная, что у того или иного человека водятся деньги, налетали и начинали качать и подбрасывать избранного и качали и подбрасывали до тех пор, пока он не раскошеливался и не выкладывал еще на пол-литра или на литр, в зависимости от своей наличности.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4