меру, одна женщина другую нехорошим словом. Сейчас обидчица несет заявление к Раздольнову. Присудит он немного: от пяти до пятнадцати рублей штрафу в пользу обиженной, но сколько славы, позора, стыда... Реальность наказания (в ближайшую субботу без волокиты и бюрократизма — разбор дела!) была сильной острасткой в то время. Достаточно было в самой горячей ссоре одной стороне воскликнуть: «А вот я на тебя Раздольнову!» — как становилось тихо. Особенный шум' и толки вызвал один бракоразводный процесс, который Раздольнов провел с большим блеском. Пожалуй, если бы не было такой доступной возможности посудиться и посчитаться, то никакого развода у этих супругов не было бы. С другой стороны, несмотря на блестящий процесс, окончившийся удовлетворением истцов, то есть разводом, истцы эти и сейчас живут вместе (сошлись через неделю после суда), а так как люди они пожилые, то, бесспорно, доживут вместе до самого конца. Может быть, в самой идее раздольновских судов и было рациональное зерно, но дело вскорости начало принимать своеобразный оборот. Обиженная или обиженный (что было редкостью) несут жалобу Раздольнову, а обидчица или обидчик несут ему уж не жалобу, а что-нибудь повещественней, как-то: пяток яиц, курицу, утку, рамку меда, кринку сметаны, гуся, маслица — в зависимости от тягости греха и от предполагаемых размеров наказания. Да что наказание — все отдашь, лишь бы не ославиться на всю округу! Из окон, где обитал Раздольнов, женившись к этому времени на красивой, сильной девушке, постоянно летели на улицу пух и перья (шло ощипывание и разделка даров) и, подхваченные ветерком, распространялись вдоль улиц села. Яйца стояли ящиками, так что я сам видел (от маленьких не таятся), как судья под обыкновенную водку выпивал по пятнадцати сырых яиц за один раз. Но все же это были тридцатые годы двадцатого века, пожалуй даже самая середина тридцатых годов, и долго продолжаться такой образ жизни у секретаря не мог. Раздольнова сняли с работы. А вскоре в Олепине появился и новый председатель сельсовета. Это был высокий, стройный, еще очень молодой на вид мужчина. Но говорили, что он успел повоевать в гражданскую войну и будто бы та ладная, почти до земли шинель, тем более красиво сидевшая на хозяине, что был он действительно высок, а шинель носил без ремня, что будто она осталась у него как раз от гражданской войны. Впрочем, я больше всего помню Сергея Ивановича Фомичева в белоснежной рубахе с закатанными рукавами и всегда отутюженных, с острым рубчиком брюках. Шаг его был сажень. И с любовью, которая появилась как-то очень скоро, колхозники шутили: — Пошел Сергей Иванович . поля саженью мерить! Каждое утро — зарядка (легко делал на перекладине «солнышко»), купание в Поповом омуте (плавал брассом), а потом — по полям, по деревням, к каждому мужику подойдет, посидит рядом с ним, поспрашивает, посоветуется. Колхозы тогда были маленькие: в одном сельсовете не как сейчас — не один колхоз, так что неизвестно, кто важнее: председатель колхоза или председатель сельсовета, а десять — двенадцать колхозиков, и сельсовет, перед которым они все отчитывались, играл большую роль. Правда и то, что не место красит человека, а человек — место. С Сергеем Ивановичем Фомичевым связывается у меня процветание нашего села. Народу в селе туча, молодежи в каждом доме по два, по три брата; пошли в моду велосипеды и патефоны; по деревне частушки, по радио Утесов с Руслановой поют... Среди прочих дел у Сергея Ивановича нашлись и время и охота обратить взгляд на мальчишек того села, в котором ему пришлось работать. Взгляд его упал, как это ни покажется странным,, на самое беспокойное мальчишечье ядро, а именно на братьев Грубовых и их окружение. Пожалуй, больше всего именно на Вальку обратил внимание Сергей Иванович. Однажды Валька пришел за мной какой-то не такой, весь собранный, серьезный. — Пойдем скорее, Фомичев велел к нему на дом прийти. Тотчас мы побежали. Сергея Ивановича мы нашли в маленькой чистой светелке, в которой он жил, так как было лето. На столе, на полу, на тесовой полочке — всюду лежали и стояли книги. Расспросив нас, как мы учимся, да что делаем по дороге от села до школы (четыре километра каждый день туда, четыре — обратно), да чем занимаемся в каникулы, да какие книги читаем, он дал нам книгу с названием, показавшимся нам совершенно неинтересным. Мы вышли от председателя окрыленные, возбужденные, готовые сейчас сделать ради него все на свете (мальчишки ценят, если поговорить с ними серьезно, как с взрослыми), а с другой стороны, предстояло читать какую-то скучную книгу про то, как закаляется какая-то там сталь. Однако мы дали слово, и читать было нужно. Сейчас за давностью лет трудно передать впечатление, произведенное на нас книгой. «Красный десант», мушкетеры и графы — все было забыто. Можно восхищаться подвигами взрослых и завидовать им, но что делать, если герой — такой же мальчишка, как и мы сами? Чувство, что мы безнадежно опоздали к чему-то главному, о чем остается нам читать в книгах, не покидало нас.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4