...Пожалуй, ни к кому я так не любил ходить в дом, как к Черновым. Дом их — три окна по улице — стоит на берегу пруда, а окна у него, у единственного во всем селе и во всей округе на сто верст, без переплетов, тех самых переплетов в виде буквы «Т», которые характерны для русских изб. Поэтому не замкнуто, не хмуро, не уныло глядел дом на пруд, а через него на ограду и церковь, а открыто, весело, словно бы улыбался. Это отвечало и характеру обитателей дома. Сергей Иванович, глава семьи, высокий, сутулый, бреющийся наголо мужчина, был хороший столяр. На дворе у него стояли верстаки: большой — себе, а поменьше верстак — для ребятишек. Над верстаками на полках лежало множество инструментов. Настоящей душой дома была тетя Оля — мать всех наимногочисленнейших Черновых детей. Бесспорно, что ядром всей детворы и, так сказать, гордостью семьи были три сына: Борис, Николай и Сергей, в олепинском обиходе Серьга. Сколько девчонок окружало это мужское «ядро», я теперь, право, и не знаю. Знаю только, что тетя Оля первая в Олепине стала получать от государства пособие за многодетность, что-то около двух тысяч рублей в год, что вызывало зависть у остальных многодетных матерей, не дотянувших все же до тети Оли. Огромное семейство не могло жить в большом достатке, тем более что самый старший, Борис, определился как работник перед самой войной, то есть перед своей смертью. Как сейчас вижу огромное блюдо картошки, которое крутится на столе — так энергично загребают из него ложками. Но ни разу я не замечал какого-либо беспорядка, анархии за столом:, в строгости и выдержке воспитывалась семья. Бедность стола тетя Оля всегда стремилась заслонить веселыми шутками: — Володя, у вас, чай, картошки-то на стол не подают? — Как так не подают, тетя Оля, а чего же есть? — Неужели правда, а я ведь думала, что во всем селе только одни мы картошку-то и едйм. Радовалась: вот, мол, как мы живем, картошку едим, а другим только завидовать остается да какие-нибудь паршивые яичишки да мясишко есть. Много ли в них толку! Ан, поди ж ты, и у других картошка, вот не знала! Впрочем, с таким аппетитом елась эта картошка, что мне хотелось тотчас бежать домой и просить у матери картошку. Но самое главное начиналось, когда тетя Оля к концу ужина заводила свои, не знаю уж как и назвать, сказки не сказки, побасенки не побасенки — одним словом, свои .«страсти». — Ведь вот ты, Володя, опоздал немного. Прийти бы тебе на полчаса пораньше, какой случай-то у нас приключился. — Какой же случай? — Да как же, жали мы сегодня пшеницу около Самойловского леса, знаешь, чай, поле за Капустным оврагом, там еще елки черные, густые стоят... В ее интонациях просыпалось что-то такое, отчего, еще не зная, о чем будет рассказано, становилось жутковато. — Жнем, значит, мы, жнем, и захотелось мне пить. Так-то захотелось пить, что нет никакого терпения. Пошла я в овражек, к родничку, знаешь, чай, из-под ивы, из-под навесистой, родничок там бьет... То, что в рассказе присутствовали конкретные вещи: Самойловский лес да навесистая ива, — рассказу придавало и реалистичность и достоверность. — Только я наклонилась к воде, а из елок с той стороны оврага голос: «Поляна, Поляна, скажи Домовяне, что нынче- утром Лесяна померла». Голос жалостливый такой, не страшный, но вроде бы мужской, а у меня руки-ноги трясутся, слова сказать не могу, да и кому его сказать: одни елки вокруг да водичкц из-под ивы переливается. Я знал, что за машинка, каково попасть под нее, и поэтому с любопытством следил за лицом Василия Дмитриевича, не поморщится ли хоть разик, не моргнет ли глазом. Нет, не моргнул. ...Василий Петрович Грибов в колхозе не работает, занимаясь по домашнему хозяйству. Небольшого росточка, бойкий, грамотный, развитой, он сначала работал председателем колхоза то у нас в селе, то в других деревнях, и председательствование стало как бы его специальностью и профессией. Но то ли большие, объединенные колхозы оказались не по плечу Василию Петровичу, то ли годы сделали дело, постепенно он отстрял от председательствования и ушел в домашнее хозяйство: жена его Клавдия Яковлевна — учительница, но учит не в нашем селе, а в Корневе, в трех километрах от Олепина, за Самойловским лесом. В детстве я некоторое время учился у Клавдии Яковлевны, думаю, не во втором ли классе. Мы помним (дети очень чутки на такие вещи), как она, молодая девушка, начала тогда гулять с Василием Петровичем, как сон слепил ее глаза на уроках после прогулянных ночей и как, наконец, они вскоре поженились. Это было не далее, чем вчера. Однако в.зрослый’ сын Клавдии Яковлевны Валерий живет и работает во Владимире, а другой взрослый сын, Вадим, — в Москве.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4