на восемь лет. ,С другой дочерью вышла иная история. В колхоз приезжали солдаты на уборку картошки. По вечерам, конечно, ходили в клуб, знакомились с девушками. С одним солдатом и затеялась у младшей дочери Петра Павловича длинная переписка. Никто об этом не знал. А между тем у всякой переписки есть своя логика, свое течение, свое развитие, и однажды пожаловал в дом незнакомый демобилизованный паренек с чемоданами. Когда первое впечатление улеглось, все решилось было по-хорошему. Молодые расписались и поехали на родину к пареньку,_куда-то на юг Украины. Девчонка, не бывавшая доселе нигде далее Владимира, смело решилась ехать в неведомые края. Я был в доме Ворониных, когда хлопотали, увязывая узлы с приданым, случай привел меня и в тот автобус, которым уезжали молодожены. Они были веселы, и я мысленно желал счастья этой наивной, неискушенной, ничего не изведавшей, но решительной девушке. Судьба рассудила по-иному. Не прошло и года, как девушка возвратилась в Олепино. Не знаю,- что там у них произошло, будто бы у мужа оказалась еще одна жена (но когда он успел?), да еще и с ребенком. Так или иначе, пришлось вернуться домой. Так-то оно так, но все это надо пережить и перестрадать, и весной этого года Петр Павлович ослабел настолько, что слег в постель. Когда помирал Петр Павлович Воронин, знало все село. Каждый день люди спрашивали друг у друга: как он? не преставился? отходит? Нет, вишь, сегодня супцу поел, может, и отпустит, мужик-то он еще молодой, разве это года, мог бы еще пожить. Тут случился какой-то праздник, собрались гости. Петр Павлович встал, подсел к столу, выпил стаканчик водки и попросил сыновей Виктора и Юрия, чтобы они спели песню «В низенькой светелке огонек горит...». Я знаю, что ни Виктор, ни Юрий никогда не пели песен, и поэтому отчетливо вижу, как они исполняли эту последнюю просьбу отца, которую нельзя было не исполнить. Плохо ли, хорошо ли — песня была спета. — А теперь я пойду помирать, — сказал Петр Павлович и вскоре помер. На похороны приехал из района духовой оркестр. Литавры и медные трубы провожали под Останиху Петра Павловича, прожившего нелегкую жизнь и так и не залечившего живота своего при помощи разведенной соды, постоянно таскаемой в кармане тужурки. Нюра, Шура, Капа, Маруся и Надежда — все вышли замуж, и никто из них в родительском доме не живет. Было время, когда появление на дороге, ведущей из Черкутина, высокого старика с тяжелой кожаной сумкой на боку заставляло меня замирать и во всякое время было самым сокровенным, желанным и волнующим. Даже если и нет письма, все равно Егор Михайлович зайдет для того, чтобы закурить моего желтого турецкого самосада. Когда у меня оказывались папиросы, он радовался папироске и говорил: — Ну, ладно, давай попробуем пшениснень- кой, только не закашляться бы! (Самосад шел, значит, на уровне черного ржаного хлеба.) Пока он сворачивал папиросу да курил, я успевал просмотреть и «Правду» и «Призыв». Иногда, насидевшись и накурившись, Егор Михайлович вдруг лез в недра своей кожаной сумки, доставал оттуда красивые глянцевые корочки от старинной книги, уже обтрепавшиеся по углам, не торопясь раскрывал эти корочки, перебирал лежащие там письма и говорил: — А ведь тебе, гляди, чего-то есть! А я уж жадно, на лету схватывал глазами мелкие почерки на конвертах,. стараясь узнать знакомый. Потом он брал табачку «на дорожку» и уходил в село разносить по домам радость ли, печаль ли, но больше, конечно, радость, ибо кто не обрадуется весточке с дальней, чужой стороны! Как-то я подсчитал, что Егор Михайлович, обходя каждый день девять деревенек, прошел не - меньше ста тысяч километров, то есть, значит, два с половиной раза обошел он земной шар по многострадальному экватору, незримо опутанному и проволокой, и тканями, и рельсами, и автомобильными дорогами, и чем только не опутанному в неугомонном человеческом воображении! Свое дело Егор Михайлович любил и, когда немножечко выпьет, начинал убеждать сидящего рядом человека, кто бы этот человек ни был: — Нет, ты мне не говори, я знаю: почта- связь — ве-е-ли-ко дело! — И, зажмурившись, как бы мысленным взором окидывая всю систему почты-связи, добавлял: — Крепко, крепко! Надо ли удивляться, что Егора Михайловича за глаза звали не по имени-отчеству, а именно «почта-связь», в чем не было ни пренебрежения, ни чего-либо обидного, но была одна симпатия, может быть несколько ироническая. — Вот погоди, «почта-связь» придет, купим у него конвертов. — Что-то не видно сегодня «почты-связи», не зашел ли к кому в гости? А Егор Михайлович, дождавшись очередного праздника, снова многозначительно поднимал кверху указательный палец и негромко и покачивая головой от благоговения и от чего-то, как бы ему одному известного, говорил: ...Егор Михайлович' Рыжов в колхозе не работает по старости. Жена его, Прасковья Терентьевна, не работает в колхозе по той же причине; сын Костя — колхозный пчеловод; дочери: Лида,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4