Но у проблемы могут быть и иные стороны. Недавно Павел Иванович — колхозник из соседнего села — при обсуждении коровьего вопроса мне заявил: — Мало ли что, а я люблю, чтобы молоко у меня в хозяйстве было вольное. Я люблю прийти с косьбы да сразу кринку и выпить. Я его, молоко-то, в жару вместо пива пью. Вы там в городе пиво да разные лимонады, а я молоко с погреба. Как поставит Любаша кринку на стол, так сейчас кринка эта начнет снаружи потеть, покрываться светлыми капельками. Размешаешь ложкой, если успело настояться, да и выпьешь всю кринку. Так что вы меня в молоке не ограничивайте, не хочу... Лично меня с самого начала занимала именно эта сторона проблемы, а не ее экономические стороны, которые были мне с самого начала ясны. В самом деле, как быть, если колхозник не хочет? Прекраснее всего, что в ответ на нехотенье миллионов колхозников партия ответила статьей «Вредная поспешность в решении важной проблемы» , напечатав эту статью в центральном своем органе, то есть в газете «Правда». ...Одноэтажный кирпичный дом. Стоит на прогоне. Некогда главой семьи этого дома был седобородый старик Николай Петрович, которого я хорошо помню. По этому старику у семьи существовала, вторая, деревенская фамилия — Николай- Петровы, и прогон, ведущий к реке, тоже назывался Николай-Петров прогон. Семья распалась: Николай Петрович и тетя Анна померли, два сына — Виктор и Василий — погибли на войне. Виктор не успел жениться, уходя на фронт, а после Василия осталась молодая, в цвету и силе вдова Глафира, а также мальчонка Шурка. Постепенно все с Николая Петровича перешло на Глафиру, то есть дом стал называться Глафирин, и Шурка — Глафирин, и прогон — тоже Глафирин. Глафира долгие годы вдовствовала в одиночестве. Сейчас семья состоит из трех человек: Николай Васильевич работает в колхозе возчикок молока, Глафира — рядовая колхозница, Ш урка — учетчик в полеводческой бригаде и, кроме того, помогает Николаю Васильевичу канителиться с молоком на ферме. То и дело двухколесная таратайка, нагруженная сверкающими на солнце тяжелыми флягами, курсирует между Оле- пином и Черкутинским молокозаводом. Кто-то на дощатом задке таратайки мелом крупно написал, скопировав с колхозной полуторки: «ВУ-26-11»,— в чем, несомненно, проявился природный юмор писавшего. Может быть, это сделал сам Шурка, парень тихий, но с какой-то доброй голубой лукавинкой в глазах. ...В домике, обшитом пожелтевшим тесом, покосившемся и вросшем наполовину в землю, доживают свой век одинокие бездетные старики — Иван Дмитриевич и тетя Агаша Рыжовы. Помню, что тетя Агаша считалась лучшей жницей, когда еще жали серпами. Иван Дмитриевич лет пятнадцать или двадцать подряд сторожил сено, ходил ночью с палкой и выбивал часы в маленький колокольчик, нарочно оставленный в селе и висящий теперь уже не на колокольне, а на высоком столбе возле пожарницы. Ни Иван Дмитриевич, ни тетя Агаша не работают в колхозе по старости. ...Хозяин дома, Дмитрий Федорович Москов- кин, глухой рыжебородый старик, помер давно; тетя Поля плоха, ноги не ходят, иногда под руки ее выводят на лужайку подышать воздухом; сыновья Василий и Виктор — Оба погибли на войне: один, отделившись и уйдя на войну из собственного дома, от своей семьи, другой, не успев не только что жениться, но и вообще погулять с девками; дочери Мария и Шура вышли замуж: одна — на сторону, другая — приняв «во двор» Сергея Тореева. Дом этот теперь, по существу, не Московкин, а Тореев. Сергей Тореев —рядовой колхозник, Шура — тоже рядовая колхозница. У них есть несколько маленьких ребятишек, все дошкольного возраста. ...Кузьма Васильевич (который брался вытесать из бревна пропеллер) помер весной в преклонных летах. Тетя Марья очень стара, в колхозе, конечно, не работает. Сыновья: Михаил живет в городе Балахне; Анатолий — шофер в Чер- кутинском совхозе; Дмитрий — шофер в Москве; дочери: Капа, Варя, Шура, Нюра, Надя — все повыходили замуж и живут кто в Москве, кто в Коврове, кто по окрестным деревням. Жить бы тете Марье в доме одной, если бы не попросилась на. квартиру молодая фельдшерица Шура Светлова. Она живет у тети Марьи заместо дочери, занимая одна всю переднюю горницу, в которой размещалась некогда большая семья. В горнице сохраняются та чистота и тот уют, по которым сразу можно узнать, что тут живет молодая девушка, а не какой-нибудь застарелый холостяк. На вымытых до белизны полах узкие нарядные половики; листья фикусов и других цветов без признаков пыли, бревенчатые стены янтарножелты. На столе, застланном свежей скатертью, недоконченная вышивка. Во второй избе, то есть на кухне, владения тети Марьи. Русская печка, скобленый, чистый
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4