И если не на каждой странице книги фигурируют цифры урожайности и надоев, то ведь не каждый день я задумываюсь и над тем, что в сладчайшем глотке утреннего прохладного воздуха, просвеченного солнцем и промытого теплым дождем, содержится азота семьдесят восемь процентов, кислорода — двадцать один, а углекислого газа и вовсе ничтожное количество... Кроме того, село мое не является отдельным колхозом, но есть лишь бригада объединенного колхоза — одна из многих бригад. Я не собираюсь писать про все одиннадцать деревень, которые составляют колхоз, но про одну, одиннадцатую его часть, про маленькое село Олепино. — Но возможно ли? Ведь полагается из десятков людей по крупице, по черточке, по штришку создавать единый художественный образ, обобщенный, типический, характерный, точно так же как из сотен деревень — одну типическую деревню. Берясь показывать, делая главным героем книги, ты уверен, что твое Олепино является селом показательным и типическим? — Это сложный вопрос. Есть огромные села, раскинувшие улицы свои по берегам больших рек, — это русские, это колхозные села. Есть колхозы, имеющие свои санатории и многомиллионные доходы. Есть села, в которых теперь уже не колхозы, а совхозы, а колхозники стали как бы рабочий класс. Может, это-то и есть самое показательное для нынешнего дня. А я между тем пишу про Олепино. У меня не было другого выхода. У меня не было выбора. Село Олепино — одно для меня на целой земле; я в нем родился и вырос. Я постараюсь рассказать о нем как можно яснее. Не сердитесь, если то и дело придется переноситься из сегодня в довоенное время, а оттуда — опять в нынешний день. Всякое дерево состоит не только из листвы и плодов, даже не только из ствола, но у него есть еще и корни... — По крайней мере мог бы начать с того, где находится твое никому не известное Олепино. Чтобы получить понятие, где происходило и происходит все, что будет описано в этой книге, нужно, не теряя времени даром... Впрочем, может быть, стоит рассказать, как постепенно, но очень быстро изменилось общение нашего маленького села с остальным, в синеватой дымке растворившимся миром. Лет двадцать — двадцать пять назад, а проще сказать, до войны, вы, чтобы приехать в Олепино, непременно должны были войти в поезд, отправляющийся из Москвы в сторону города Владимира. Промелькнули бы станции со скучными станционными постройками, с землей, пропитанной маслом, и стандартными заборами и водокачками. Вот Обираловка, где некогда бросилась под поезд Анна Каренина (переименовывая, дали этой станции очень свежее и очень оригинальное название — «Железнодорожная»), вот Павлов-Посад, вот просто Усад, вот Орехово-Зуево, вот окруженный лесами, торфяными болотами да озерами в этих болотах городочек Покров, вот Петушки, вот Болдино, вот еще какой-то Ундол... Если бы оказался рядом с вами сведущий, а пуще того разговорчивый попутчик, то он успел бы, может быть, за те две минуты, пока стоит поезд, осведомить вас, что село Ундол некогда принадлежало Суворову и что до сих пор сохранилась в селе белая, под голубыми крышами церковь, в которой будто бы венчался великий полководец, но что, впрочем, село от самой станции в нескольких верстах, из окошка поезда церковь эту все равно не увидишь. Вы станете разглядывать хотя бы станцию, если нельзя увидеть села, и взгляд ваш наткнется на ту же водокачку, на тот же забор, на тот же маленький вокзальный домик с вывеской «Ундол», колоколом и часами (хорошо, если часами); на толпу баб и мужиков (более баб, чем мужиков), бросившихся с баулами и мешками на штурм бесплацкартных, так называемых общих вагонов; на две-три лошади, запряженных в роспуски или в розвальни, глядя по времени года, мирно жующих сенцо и как бы чего-то ожидающих. Скорее всего, лошадей не видно за домиком вокзала, но все равно они непременно должны быть. Сейчас отправится поезд и опустеет перрон. Представив это и несмотря на упоминание о великом полководце, вы не удержались бы от восклицания: «Экая глушь!» Но что вы, разве это глушь? Это же станция железной дороги! Дождитесь поезда на деревянном плоском диване внутри вокзала, где держится тот устоявшийся годами запах, который вы найдете на всех вокзалах в большей или меньшей сгущенности, или, если хотите, можете скоротать время в крохотном буфетике, взяв стакан чая и бутерброд с селедкой, и через пять часов вы в Москве, а значит, и где угодно — вплоть до Ленинграда, Буэнос-Айреса и Нью-Йорка. Обласканные горячим солнцем, оранжевые пески морских побережий, на которые отлого накатывает синева; вечерние улицы больших городов, сверкающие множеством огней, умноженных тем, что асфальт мокр и потому зеркален, — все это доступно человеку, если он едет в поезде. Но я предлагаю вам сойти с поезда на станции Ундол. Не много пассажиров сойдет вместе с нами, не успеем мы еще оглядеться по сторонам, как сзади нас раздастся вроде бы удивленный голос: — Кто приехал! Это воскликнул мой отец. Он знает, что должны были приехать именно мы с вами, и здесь, на станции,чон оказался только ради того.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4