нужно нарядить людей на собрание, нужно развозить хлеб по трудодням, — все начиналось с Пеньковых, потому что дом их под седой, замшелой осиновой. дранкой, осеняемый огромной ветлой, стоит на краю оврага, и если на любом другом углу села возможно построить дом и нарушить порядок счета, то крайнее Пеньковых стать нельзя. Значит, в середине июня у Пеньковых, раньше, чем у других, снимали со скрипучих петель серые тесовые ворота, и открывался, таким образом, широкий проезд внутрь тесного крестьянского двора. Не знаю, как делалось до колхоза, говорят, что просили «помощь» и соседи с лошадьми приезжали помогать вывозить навоз. Я уже говорил, что не застал доколхозной поры деревни, и помню, что на первых порах колхоза навоз вывозили дружно, сообща, по очереди, начиная с Пенькова двора. Многочисленная Пенькова ребятня — шесть или семь девчонок, — возбужденная необыкновенностью, носилась тут, попадаясь под ноги взрослым и мешая им делать дело. Приходилось кое-где разбирать, ломать прясда и хлевы, чтобы ничего уж не мешало развернуться внутри двора лошади, запряженной в навозницу — узкую, похожую на корыто телегу, которая и нужна была в хозяйстве единственно в течение этой июньской недели. Навоз на телегу нагружали женщины. Вот незримо потек вдоль сторонки и достиг нашего дома ручеек аромата — значит, кончили возиться с хлевами и пряслами, зайдя в коровью избушку, копнули вилами и сочно, с брызгами брякнули на навозницу первый пласт. Пока бабы нагружают навоз, возчик не упустит момента посидеть на крыльце с хозяином дома, отдохнуть от ломания хлевов и прясел да скидывания с петель ворот и угоститься хозяйским табачком, в чем для него, возчика, состоит особая прелесть навозной; за неделю объедешь десятки домов и столько же сортов табака перепробуешь за это время. Бойкая женщина выводит за узду лошадь со двора. За лошадью показывается навозница, нагруженная стогом. С ее шершавых, неструганных досок капают темно-коричневые, как крепкая настойка йода, капли. Возчик примет у женщины лошадь, возьмется за вожжи, зашагает вдоль села рядом с навозницей, и когда проедет так несколько подвод, то из упавших на землю клочков навоза образуются две различимые темно-коричневые полоски. Тогда-то и примется запах навоза господствовать над всеми остальными запахами, окружающими село. Если после того, как уедет возчик, у женщин образуется свободная минута, начинается натуральный концерт, по-другому не могу назвать 4* сложный, почти симфонический строй бабьего разговора. Начинает, допустим, тетя Агаша, как самая что ни на есть частоговорочка. Она начинает сразу с большим энтузиазмом на высокой ноте. Уж и одну ее понять очень трудно, а тут, вступив с середины фразы, редким баском почнет вторить ей (бу-бу-бу) Олена Грыбова, и так некоторое время они вдвоем ведут мелодию разговора. Тотчас, не мешкая долго, вступают сразу пять или шесть разной тональности голосов, и теперь,.сколько бы вы ни прислушивались, нельзя- разобрать ни одного слова. Улавливается только общий характер разговора: мирный, относительно мирный, увлеченный, воинственный, весьма воинственный и так далее, в быстро нарастающей степени. Характерно, что каждая участница разговора говорит в Это время что-то свое, но все они хорошо слышат и понимают друг друга. Потарахтит порожняя навозница, обрывается концерт, и слышно, как сочно шлепаются друг на друга тяжелые пласты навоза. Если взрослому интересна и приятна навозная тем, что и работа нетяжела и покуришь на крыльце с хорошим человеком; если женщинам интересно собраться в одно место, дабы обсудить во всех аспектах наиважнейшие события последних дней, как-то: кто провожал с гулянья Нинушку Жильцову, чего едят за обедом у Кулаковых и (особенно высокие тона разговора) с кем сидела на крыльце новенькая учительница Татьяна Васильевна; если надо к тому же поговорить и про вчерашнее кино, показанное в пожарнице: чувствительное, переживательное показывали кино; если никак не обойтись, чтобы не поругать, найдя причину, председателя и бригадира, хотя скорее всего ругать их вовсе не за что, но было бы желание — не святые люди и председатель с бригадиром; если все это так, то у ребятишек в навозную свой наиинтереснейший интерес. Трактора не вошли еще тогда в полную силу, они едва-едва начинались, и главным в колхозном хозяйстве по-прежнему оставалась лошадь. Из поколения в поколение в течение сотен лет передавалась в семье любовь к лошади — к центру, к стержню, к главной опоре хозяйства. Для каждого мальчишки — будущего пахаря не было в мире ничего более значимого, более важного, чем лошадь, не было, значит, иной, более интересной забавы, не было другой, более короткой возможности почувствовать себя взрослым, «мужиком», кроме занятия с лошадью. То была пора, когда лошадей села, сведенных на один колхозный двор, называли не просто по своим именам, но так: Петра-Семенычев Разбойник, Бакланихин Графчик, Гафонова Пальма, Лексей-Лексеичев Голубчик, Жильцова Малка... 31
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4