пятся другие парни, и пойдет свалка, чистая куча мала, которая каким-то образом все передвигается да передвигается к воде, пока наконец все вместе не скатятся с крутого бережка. Помню, как тащили бабы в реку здоровенного брата моего Виктора, который теперь, не очень давно, разбился вместе со своим самолетом. Позволил он дотащить себя до самой воды, потом, как встал, как развел руками, словно горох посыпались от него повисшие было бабы. Смех, брызги! Пока он смеялся над бедой своих супро- тивниц, Вера Балдова прямо из воды (нечего терять!), изловчившись, схватила Виктора за ногу, да и сдернула в омут. Кто знает, может, в последнюю долю смертельного мгновения, когда падала на него, чтобы раздавить вдребезги, заснеженная пустынная земля, в числе других, лихорадочно скачущих перед глазами картин, мелькнул и теплый омут в кувшинках, и доброе, мягкое сено, и смех, и брызги, и цепкие бабьи руки, охватившие могучее тело его и справа, и слева, и спереди, и сзади, и даже, вот поди же ты, за ноги!.. Последний раз участвовать в покосе мне привелось лет пять или шесть назад. Я приехал на побывку в село, а был разгар сенокоса. С вечера я и не думал идти косить, а собирался на рыбалку, но застучали по наковаленкам молоточками, и какая-то волна подмыла, разбудоражила, подумалось: почему бы и не сходить? Правда, если идти, надо быть готовым к тому, что ежели сорвешься, то не жди уж бережности от мужиков, как тогда, в первый раз. Сейчас ты для них городской, отрезанный ломоть, и любая оплошка с твоей стороны тотчас станет желанной мишенью. По крайней мере так думал я. Вечернее время было упущено, а косы в нашем собственном хозяйстве не оказалось: давно некому было косить. — Да возьми ты косу у Иван Васильевича Кунина! — посоветовал .мне сосед. — Он теперь престарелый, сам не ходит, а коса у него, сам знаешь, первая была коса. — Неловко будить его завтра, а теперь тоже, наверное, спит. — Что ты, он завтра, как идти нам на покос, обязательно будет сидеть перед домом на лавочке! Привычка за семьдесят лет. Посмотрит, как пошли с косами мужики, и опять спать. Так что ты не теряй момента. Проснувшись по звонку, я вышел, плеснул на лицо горсть воды, выпил горшок красной, томленой простокваши и вышел на волю. В сумерках, как все равно на дне глубокой зеленоватой воды, спало село. И точно, еще издали, еще" от церковной ограды увидел я огонек цигарки возле Кунина дома. Я поздоровался с Иваном Васильевичем и сел рядом. Иван Васильевич действительно постарел. Некогда высокое и сутуловатое тело его 4 Зак. № 1125 согнулось еще больше, да и сидел он теперь по-' мужицки, облокотившись на колени. — Что, — сквозь кашель от махорочного дыма спросил старик, — воздухом дышишь? Дыши, он для вас, городских, полезный. Я ведь знаю, очень вы любите воздухом дышать. — Решил вот сходить с мужиками на покос. Иван Васильевич насторожился, как старый конь, услышавший звон бадьи, в которой всегда ему задавали овес. -1- Я, чай, коса-то у тебя в порядке, отбитая, дал бы мне покосить. Я ведь одну только росу. Охотку сшибить. А уж завтра и на рыбалку. — Да... Косе как не быть. Без косы рази можно? Свои-то повывелись, что ли? — Все повывелись. — То-то! А ведь у Лексея Лексеича, бывало, четыре косы было. Одна — большая, двенадцати- рушная, вроде моей, а то одна поменее, помнится, ты ею и кашивал. Да Виктора коса, да Констян- кина. А вот у Николая, не помню, была ли своя коса... Как же, ведь я все косы в селе знаю! Хороши были косы, огонь! — Вот и дал бы мне. Хочется покосить утречко. — Да... Значит, вроде моя коса будет косить, а сам я в это время спать. А ты почем знаешь, что сам-то я не пойду? ГІо-твоемуN зачем я встал такую рань? Может, я и встал, чтобы на покос идти., Было ясно, что старик шутит и куражится слегка, поэтому я повел дело прямо. — Что ж, Иван Васильевич, старый старится, молодой растет: всему свое время. Я помню, как ты кашивал да впереди всего села ходил, картина! — То-то, что помнишь, а я разве забыл? А теперь, видно, уж отмахался! — Да, видно, всему свое время, что ж и жалеть? Дал бы мне косу-то. В обед принесу. Иван Васильевич пошел в избу. Было слышно, как он прошел в потемках сенями и скрипнул дверью из сеней на двор. Вскоре он появился с двумя косами. — На, вот тебе коса, смотри не сломай, поаккуратней! .— А вторая зачем, на выбор? — Этой я сам буду косить. Разбередил ты меня, паря. Может, последний разочек... Он говорил, отведя глаза в сторону, смущаясь своей слабости, не стариковской физической слабости, а той, что вот, как дите, не утерпел, решил побаловаться. Словно что-то несерьезное было в том, что он решил идти на покос. Мне бы надо уговорить его остаться, но я не решился уговаривать, хорошо поняв его порыв, и стоял, тоже смутившись. — Ну, пошли, чего стоим, а то уйдут, не догоним! Привычным движением Иван Васильевич вскинул косу к себе на плечо. 29
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4